1В комнате у меня канделябр —семь свечей, как семь балеринок в огненно-красных платочках.Балеринки балуются:чокаются рюмочками и смеются.Я — советский султан.В комнате у меня, в сумраке — семь львов.Львы не дрессированы,у львов библейские очи и расстояние между клыками, какмежду Сциллой и Харибдой.В комнате у меня и готические и современные шпаги.Любой Лобачевский перепутает энную цифру нулей,перечисляя плебеев, временщиков и антигероев,искалеченных мной во все времена —от Гренады до Иерусалима.Эта сталь — для дуэлей.В комнате у меня — где донна Анна? — статуя Командора.Где донна Анна, вся живая, вся египтянка, вся в браслетах,с трепещущим телом?Статуя Командора, как и драматургический призрак — перлкакой-то каменоломни.Но в уста Командора я вмонтировал магнитофончик,чтобы в самый ответственный мой моментон проповедовал чепуху сентиментальных сентенций.Я приручил большую бабочку,которой нет ни у одного коллекционера во всей вселенной.Она существует столько, сколько я существую, и намногобольше.Она прилетаети опускается на мраморный мой подоконник.Мы говорим только о том,что знаем только она и только я.Она облетела все уголки земного шара (если у шара могут быть уголки).Она не знает ничего постороннего,а то, что знает, — только тайна.У меня есть пишущая машинка.Собственно говоря, это не пишущая машинка,а портативное фортепьяно.Я касаюсь клавиш подушечками пальцев,когда появляются красные искры на моем вечернем небе.Если комната — миниатюра мира,не пожелал бы кому-нибудь моих миниатюр.В комнате у меня — зеркало.2Вечерами, когда угасают на небенежные искры солнца,когда замигает бронзойвечерний колокол моря,и восемь веселых лунрасставят свои зеркала —занавески в зеленых и красных рассеянных пятнах,на улице — вымышленные фонари,в сумерках только молнии освещают комнату мельканием, —тогда вульгарно и страшно гремит государственный гром.Так во времена бонапартовских и революций Панчо Вильиперед казнью гремели двадцать два барабана.И змеиные ливни, как змеи Лаокоона,рушат мое единственное окно.Акварельные стеклавыпадают из рам и улетают в пространство грозы по диагоналям.И сквозь рамы-решетки моего животного мирарушатся в комнату туловища змей.Балеринки мои — все семь — трепещут от страха.Они заливаются стеариновыми слезами,их огненно-красные платочки опускаются ниже и ниже иугасают в бронзе.Львы, лежавшие в мраморных позах сфинксов,встают по-собачьи на задние ноги,от ужаса лая, как псы,опрокидываются на спинуи подыхают вверх лягушачьим брюхом.Бесполезна борьба!Многое множество змей!Бейся, бейся, мой мотылек!Это бабочка выпускает глубоко затаенные когти(а змеи встают на хвосты,клубятся уже над моей головой!),налетает на змей,вынимает из комнаты их, как из чугунка спагетти,и выбрасывает, покачнувшись на крыльях, в окошко,но, ужаленная, опадает куда-то в темноту и в мелькание молний.В этой схватке еще пацифист-Командор.Сей счастливчик соблаговолил и сказал в микрофонмикропарадокс.(Воздух темен и светел,и летали по воздуху комнатыкарнавальные очи змей с бенгальским оттенком.Их тела, как тела александрийских любовниц,были натренированы и трепетали.Появлялись повсюдуптичьи, жабьи, полукрокодильи морды чудовищ.Змеи стояли, как тростники, и так же качались.)И с любопытством рассматривая воздушное пресмыканье,Командор вздохнул и сказал:— И жизнь уже не та, и мы уже не те. —Он сказал и пропал в пустоте.Все пропало.Балеринки погасли.Львов съели.Всю мою иллюзорную современность(я с такими усилиями и с бабочками ее сочинял)поглотила и эта гроза.Взбешенный, я выхватил шпагу, но…шпага за шпагой, как сосульки, таяли — капля за каплей,капли металла растворялись в каплях дождя.И тогда, монотонно сверкая, появилось зеркало из полутьмы.Это зеркало смутно кое-что отражало,но, когда появилось, перестало что бы то ни было отражать.И все змеи опустились,оглянулись на зеркало и посмотрели.И,загипнотизированные собственным взглядом,они вползали в пасти собственных отражений,пожирая сами себя.С добрым утром, товарищ! Спасибо тебе за спасенье!Все случилось, как все гениальное, просто.Скоро зеркало все переварит:балеринок и львов, и чудовищ твоих, и рассвет,и займется опять естественным отраженьем предметов.Улетучится каждый кошмар.Ты войдешь с электрической бритвой,ты и в зеркале твой повседневный двойник.И вы станете умно и с умными глазамифрезеровать волосинки —детальки своих повседневных и одинаковых лиц.С добрым утром!Еще полусолнышко и полунебо,но со временем будет Солнце и Небо,только выстоять нужно, дружок!Я стоял на коленях и плакал,пилигрим в полутемной пустыне дома Дамокла.Сам Творец, я молился невидимому Творцу.3— Я сегодня устал,а до завтра мне не добраться.Я не прощенья прошу,а, Господи, просто прошу:пусть все, как есть, и останется:солнечная современностьтюрем, казарм и больниц.Если устануот тюрем, казарм и больницв тоталитарном театре абсурда,если рука сама по себе на меняподнимет какое орудье освобожденья, —останови ее, Господи, и опусти.Пусть все, как есть, и останется:камеры плебса,бешеные барабаны, конвульсии коек операционных, —и все, чем жив человек, —рыбу сухую,болотную водуда камешек соли —дай мне Иуду, молю, в саду Гефсиманском моем!Если умру я, —кто сочинит солнечную современностьв мире,где мне одному отпущенолишь сочинять, но не жить.Я не коснусь всех благ и богатств твоих тварей.Нет у меня даже учеников.Только что в сказках бабки Ульянызнал я несколько пятнышек солнца,больше — не знал,если так надо, —больше не буду, клянусь!Не береги меня, Господи,как тварь человечью,но береги менякак свой инструмент.4По утрам пустота.И от страха с трепещущим сердцемя стою у пивного ларька:Судный день, День Последний.Простолюдины плачут от пива.Пива много, и на все пиво их слез слишком мало.Ногти у них, как в трещинках мрамор.И на лицах у них — ничегошеньки, кроме где-тоиз-за угла улыбающейся тоски.Что ж. В этот День, в мой Последний,все должны быть немножко грустны,так сказать, грустны навеселе.
