Бил Верховный Час: двенадцать! Думается, что мне делатьнад финалом фолианта Знаний Индии и Дня?Змийка с глазиком бурлила в колбе винного бокала.Глаз-фиалка, глаз-фиалка заморгался у меня.«Древо Знанья» — дурь за темя: «Мир лишь звон, а мы лишь звенья»… Вот ворвется с тростью Зверя Гость!В сорок третьем декабре мне соль Столиц — свистулька в Бремне.Мой камин — как мак! — спиралью электричества у лир.Я смотрю в санскрит, — смеяться! Пью — о сеть сердцебиенья!Что слеза моя стрекозья — бюсту женщины Линор!Я, блюститель фразы, Муза, здесь на чердаке маразма, где в оконце — из мороза лавр!Как из Индии за Невский запахнемся занавескойза Нью-Йоркский тост Леньградский: «кто там тростью в стекла бьет?»Может, молотком из бронзы сам Э. По, скиталец бездны,хочет мой лимонец брынзы съесть, связать меня за бинт?Но мы с ним, как с че-ловеком По-дойдем лечиться к чашам, руки к рукописям, к чтеньям, — Брат!Стужа, стужа у камина, припустил я два колена,встал я — столб у кабинета! — ив оконце дал вопрос:— Сэр, — спросил я, — что ж вы бьете тростью в стекла, как в балетеЛюцифер в цилиндре? Бросьте! — все описано о вас.Улица переобута фонарями Петербурга, двор-дворец, петух-петарда, — вальс!Люстры, все танцуют гибель, в кресле из сафьяна Гогольусмехается с власами… Ус махается, Денис!Гоголю еще семнадцать. Площадь же уже Сенатска.Пушкин вычеркнут из списка. Лермонтова «демонизм»еще ящеркой в ресницах, еще рано на рапирах днесь!Что вам, Эдгар, наша Росса? Ваши рифмы — Аараф-роза,наши рифмы — риск и розга и кираса и Иркутск.Где вам с рюмкой-Реомюром — с нашим спиртом-Цельсий-рудаму Урала? — Улялюмы? Крестной кровью — из Искусств?Ваша дамская свинина — для дамасского сонета? Русский мальчик — с револьвером, — икс?Вот грядет он в бакенбардах, вот грозит Кавказу в бурках,в лодке-люльке на Лубянке пишет с пулей: «не винить…»Вот он в «Англетере» вены водит бритвой, — мы виновны,напустили крови в ванны и купаемся во вних.Наши женщины Елабуг, Рождества и в петлях елок, А не Аннабели Яблок ведь…Я открыл окно из тучи: рассекретить тайность трости.И взошел, бесцеремонен, ворон племени ворон.Именно: как пиротехник лапой встал на подоконник,он Линор мою, как мрамор — осмотрел со всех сторон.Он за крылья и не взялся, когти взял, на бюст взобрался, сел, и что ему воззванья вин!Все же я воззвал: «Ты выбрит, с хохолком, а Дух мой вылитв чаши. Кто есть кто их выпьет? — Ты пророк и я писец.Если выпьем — ветер выйдет в Индию. Ну кто вам верит,золотой, зловещий вырод с носом мифа? Не певец.Ты не трус, физиономья, Гость из Книг, Труба финалья… Как, ответь, твоя фамилья, птиц?«Никогда!» — ответил птиц мне… Дикция-то — радьо-песне!Мужа речь. Два льда в две чаши? Или — в залп и не до льда?Я, с лицом не социальным, с серпами волос и с сердцем,осчастливлен созерцаньем врана класса «Никогда».Я раскол внесу, как Никон, в птицеводство, птиценигиль, именем таким, как «Никог- да!»Существо сие в бинокле сидит на скульптуре-бюсте,перо в перстнях и в наперстках, с пряжкой в башмаке — нога.Пожалей меня, варягу… (на звездах друзья! — вдруг вздрогну,я писатель письмен в строку, — ни двора мне, ни кола).Грустно мне, о град Царь-Токарь!.. Не бросай меня и ты хоть, будем в масти вместе тикать… Вран мне — в рот мне: «Никогда!»Рот мой — ряд парадонтоза, а язык — лишь перифраза…От Иркутска до Парижа и к Варшаве чрез Тюмень, —телефоны-лафонтены: я повсюду ел лимоны,фруктожвачное, я лимфы из посуды пил в темень.Жуть жива: чердак и чаша, клавиши, чаинка Часа, в форточку балтийска чайка — День?Что ж ты подразумевала, птиц мой, вран мой после зала,где мой Рим рукоплескала публика оваций-сцен?Как я жил и с каблуками как я шел и как балконы —в цветиках под колпаками! — Карфаген и Сципион!..Как твердил меня червонный туз мой, Герман, тост чиновный, нелюдь я, — он Человечий Сын!Что ты си́дишь, си-барита, Ев англист от Серафима,ты — гостилец мой, зачем ты философью заучил?Не Линор ли шла, звенела платьицем по доскам Звука,но по звуку не закапать — микрофон озвучен в зал.Залпом, залпом! — пей мой за Ли-нор, за Сорок — Век Зозули! Струнки в страйках: все мы Звери, — льзя ль?«Никогда!» — ответ. Я думал: ты вещь жива, дай Бог — дьявол,буду жить, как ты ж, у дуба — ни Линор и ни труда.Но ответь мне: в том тартаре встретимся ль мы с ней и так ли,пусть не в ситце, не в тиаре (извещен я: нагота!).Будем ли мы там и те ли? — души пусть! — не трать о теле, говорить хоть с глазу — то ли? — Никогда!Будь ты проклят, птиц-заика, Nevermore есть слово знакаиз латыни льдинка звука, — испаряется вода.Ты, владелец птичья тельца, ты, оратор, ты, тупица,так в моем санскрите текста этот знак уже — вражда.В этом доме на соломе, в этом томе на слаломе мифов, грифов, — веселее нам, висельчакам «всегда».Есть «всегда» для нас цитатник: «Во саду ли Ганс Цыпленок,в огороде ль Кюхельгартен, в результате ль Бухенвальд?»,то есть Книжный Лес, а в оном — мой Читатель, — о не овном! —с перстеньком и с омовеньем сам идет с костями бед,в лакированной перчатке бьется в тесной он печурке, мы смеемся; — Пой по Чаше, бард!Вран «всегда» сидит на бюсте, я «всегда» пишу в бумагетыща первый и две тыщи семьдесят девятый год.Он с глазами, я с глазами. Оба смотрим в оба: гирина Часах!.. И с градусами в наших чашах го-о-лод.И «всегда» Линор из ситца яды пьет в Нью-Йорке секса, И Священного Союза гимн!
