Бывало, вырядимся с шиком В костюмы, в шляпы — и айда! Любой красотке с гордым ликом Смотреть на нас приятно, да!
Вина веселенький бочонок,
Как чудо, сразу окружен,
Мы пьем за ласковых девчонок,
А кто постарше, те — за жен!
Ах, сколько их в кустах и в дюнах, У белых мраморных колонн Мужчин, взволнованных и юных,
А сколько женщин! Миллион!
У всех дворцов, у всех избушек Кишит портовый праздный люд! Гремит оркестр! Палят из пушек — Дают над городом салют!
Репортаж
К мужику микрофон подносят. Тянут слово из мужика. Рассказать о работе просят — В свете новых решений ЦэКа.
Мужику
непривычно трёкать, Вздох срывается с языка. Нежно взяли его за локоть: Тянут
слово
из мужика!..
Апрель 1962
Мум
(Марш Уходящей Молодости)
Стукнул по карману — не звенит:
как воздух. Стукнул по другому — не слыхать.
Как в первом... В коммунизм — таинственный зенит —
как в космос
полетели мысли отдыхать,
как птички.
Но очнусь и выйду за порог,
как олух.
И пойду на ветер, на откос,
как бабка, о печали пройденных дорог,
как урка,
шелестеть остатками волос,
как фраер...
Память отбивается от рук,
как дура.
Молодость уходит из-под ног,
как бочка.
Солнышко описывает круг,
как сука, — жизненный отсчитывает срок...
Как падла!
Апрель 1962
Портовая ночь
Старпомы ждут
своих матросов. Морской жаргон с борта на борт Летит, пугая альбатросов,
И оглашен гудками порт.
Иду! А как же? Дисциплина! Оставив женщин и ночлег,
Иду походкой гражданина И ртом ловлю роскошный снег.
И выколачиваю звуки Из веток, тронутых ледком, Дышу на зябнущие руки,
Дышу свободно и легко.
Никем по свету не гонимый,
Я в этот порт явился сам В своей любви необъяснимой К полночным северным судам41.
Вот бледнолицая девица Без выраженья на лице,
Как замерзающая птица,
Сидит зачем-то на крыльце.
— Матрос! — кричит. —
Чего не спится? Куда торопишься? Постой!
— Пардон! — кричу. —
Иду трудиться!
Болтать мне некогда с тобой! Март 1962
Долина детства
Мрачный мастер
страшного тарана, до чего ж он все же нерадив! ...После дива сельского барана я открыл немало разных див.
Нахлобучив мичманку на брови, шел в театр, в контору, на причал... Стал теперь мудрее и суровей и себя отравой накачал...
Но моя родимая землица надо мной удерживает власть. Память возвращается, как птица, — в то гнездо, в котором родилась.
И вокруг долины той любимой, полной света вечных звезд Руси, жизнь моя вращается незримо, как Земля вокруг своей оси!
9 июля 1962
На плацу
(Шутка)
Я марширую на плацу.
А снег стегает по лицу!
Я так хочу иметь успех!
Я марширую лучше всех!
Довольны мною все кругом! Доволен мичман и старпом!
И даже — видно по глазам — Главнокомандующий сам!
9 июля 1962
Глебу Горбовскому
Трущобный двор. Фигура на углу. Мерещится, что это Достоевский.
И желтый свет в окне без занавески Горит, но не рассеивает мглу.
Гранитным громом грянуло с небес!
В трущобный двор ворвался ветер резкий,
И видел я, как вздрогнул Достоевский,
Как тяжело ссутулился, исчез...
Не может быть, чтоб это был не он!
Как без него представить эти тени,
И желтый свет, и грязные ступени,
И гром, и стены с четырех сторон!
Я продолжаю верить в этот бред,
Когда в свое притонное жилище По коридору в страшной темнотище,
Отдав поклон, ведет меня поэт...
Куда меня, беднягу, занесло!
Таких картин вы сроду не видали.
Такие сны над вами не витали,
И да минует вас такое зло!
...Поэт, как волк, напьется натощак.
И неподвижно, словно на портрете,
Все тяжелей сидит на табурете И все молчит, не двигаясь никак.
А перед ним, кому-то подражая И суетясь, как все, по городам,
Сидит и курит женщина чужая...
— Ах, почему вы курите, мадам! —
Он говорит, что все уходит прочь,
И всякий путь оплакивает ветер,
Что странный бред, похожий на медведя, Его опять преследовал всю ночь,
Он говорит, что мы одних кровей,
И на меня указывает пальцем,
А мне неловко выглядеть страдальцем,
И я смеюсь, чтоб выглядеть живей.
И думал я: «Какой же ты поэт,
Когда среди бессмысленного пира
Слышна все реже гаснущая лира,
И странный шум ей слышится в ответ?..» Но все они опутаны всерьез Какой-то общей нервною системой: Случайный крик, раздавшись над богемой, Доводит всех до крика и до слез!
И все торчит.
В дверях торчит сосед.
Торчат за ним разбуженные тетки,
Торчат слова,
Торчит бутылка водки,
Торчит в окне бессмысленный рассвет!
Опять стекло оконное в дожде,
Опять туманом тянет и ознобом...
Когда толпа потянется за гробом,
Ведь кто-то скажет: «Он сгорел... в труде».
9 июля 1962
Стоит жара. Летают мухи.
Под знойным небом чахнет сад. У церкви сонные старухи Толкутся, бредят, верещат.
Смотрю угрюмо на калеку, Соображаю, как же так —
Я дать не в силах человеку Ему положенный пятак?
И как же так, что я все реже Волнуюсь, плачу и люблю?
Как будто сам я тоже сплю И в этом сне тревожно брежу...
1962
Памятный случай
В детстве я любил ходить пешком.
У меня не уставали ноги.
Помню, как однажды с вещмешком Весело шагал я по дороге.
По дорогам даже в поздний час Я всегда ходил без опасенья,
С бодрым настроеньем в этот раз Я спешил в далекое селенье...
Но внезапно ветер налетел!
Сразу тьма сгустилась! Страшно стало! Хмурый лес качался и шумел,
И дорогу снегом заметало!
Вижу: что-то черное вдали
