С ума сойдешь: снег, ветер и дождь-зараза!
Как буйные слезы, струится дождь по скулам железного Газа.
Как резко звенел
в телефонном мирке твой голос, опасный подвохом!
Вот трубка вздохнула в моей руке осмысленно-тяжким вздохом и вдруг онемела с раскрытым ртом... Конечно, не провод лопнул!
Я дверь автомата открыл пинком и снова
пинком
захлопнул!..
И вот я сижу и зубрю дарвинизм, и вот в результате зубрежки — внимательно ем
молодой организм какой-то копченой рыбешки...
Что делать?
Ведь ножик в себя не вонжу, и жизнь продолжается, значит.
На памятник Газа в окно гляжу: железный!
А все-таки... плачет.
Утро утраты
Человек не рыдал, не метался В это смутное утро утраты,
Лишь ограду встряхнуть попытался, Ухватившись за колья ограды...
Вот прошел он. Вот в черном затоне Отразился рубашкою белой,
Вот трамвай, тормозя, затрезвонил, Крик водителя: — Жить надоело?!
Было шумно, а он и не слышал. Может, слушал, но слышал едва ли, Как железо гремело на крышах,
Как железки машин грохотали.
Вот пришел он. Вот взял он гитару. Вот по струнам ударил устало.
Вот запел про царицу Тамару И про башню в теснине Дарьяла.
Вот и всё... А ограда стояла.
Тяжки копья чугунной ограды.
Было утро дождя и металла,
Было смутное утро утраты...
ЛЕВИТАН
(По мотивам картины «Вечерний звон»)
В глаза бревенчатым лачугам Глядит алеющая мгла,
Над колокольчиковым лугом Собор звонит в колокола!
Звон заокольный и окольный, У окон, около колонн, —
Я слышу звон и колокольный, И колокольчиковый звон.
И колокольцем каждым в душу До новых радостей и сил Твои луга звонят не глуше Колоколов твоей Руси...
1960
РАЗЛАД
Мы встретились У мельничной запруды, И я ей сразу Прямо все сказал!
— Кому, — сказал, — Нужны твои причуды? Зачем, — сказал, — Ходила на вокзал?
Она сказала:
— Я не виновата.
— Ответь, — сказал я, — Кто же виноват? —
Она сказала:
— Я встречала брата.
— Ха-ха, — сказал я, — Разве это брат?
В моих мозгах Чего-то не хватало: Махнув на все,
Я начал хохотать.
Я хохотал,
И эхо хохотало,
И грохотала Мельничная гать.
Она сказала:
— Ты чего хохочешь?
— Хочу, — сказал я, —
Вот и хохочу! —
Она сказала:
— Мало ли что хочешь!
Я это слушать Больше не хочу!
Конечно, я ничуть Не напугался,
Как всякий,
Кто ни в чем не виноват, И зря в ту ночь Пылал и трепыхался В конце безлюдной улицы Закат...
Сказка-сказочка
Влетел ко мне какой-то бес.
Он был не в духе или пьян.
И в драку сразу же полез: Повел себя как хулиган.
И я сказал: — А кто ты есть?
Я не люблю таких гостей.
Ты лучше лапами не лезь:
Не соберешь потом костей!
Но бес от злости стал глупей И стал бутылки бить в углу.
Я говорю ему: — Не бей!
Не бей бутылки на полу!
Он вдруг схватил мою гармонь. Я вижу все. Я весь горю!
Я говорю ему: — Не тронь,
Не тронь гармошку! — говорю.
Хотел я, было, напрямик На шпагах драку предложить, Но он взлетел на полку книг. Ему еще хотелось жить!
Уткнулся бес в какой-то бред И вдруг завыл: — О, Божья мать! Я вижу лишь лицо газет,
А лиц поэтов не видать...
И начал книги из дверей Швырять в сугробы декабрю. ...Он обнаглел, он озверел!
Я... ничего не говорю.
На перевозе Паром.
Паромщик.
Перевоз.
И я с тетрадкой и с пером. Не то что паром паровоз — Нас парой вёсел
вез паром.
Я рос на этих берегах!
И пусть паром — не паровоз, Как паровоз на всех парах, Меня он
в детство
перевез.
1960
* * *
Меня звала моя природа.
Но вот однажды у пруда Могучий вид маслозавода Явился образом труда!
Там за подводою подвода Во двор ввозила молоко,
И шум и свет маслозавода Работу славил широко!
Как жизнь полна у бригадира!
У всех, кто трудится, полна,
У всех, кого встречают с миром С работы дети и жена!
Я долго слушал шум завода —
И понял вдруг, что счастье тут: Россия, дети, и природа,
И кропотливый сельский труд!..
* * *
Валентину Горшкову
Ты называешь солнце блюдом. Оригинально. Только зря.
С любою круглою посудой Светило сравнивать нельзя!
А если можно, —
значит, можно И мне, для свежести стишка,
Твой череп образно-безбожно Сравнить...
с подобием горшка!
1960
ВОЛНЫ И СКАЛЫ
Эх, коня да удаль азиата
Мне взамен чернильниц и бумаг, —
Как под гибким телом Азамата,
Подо мною взвился б аргамак!
Как разбойник, только без кинжала, Покрестившись лихо на собор,
Мимо волн Обводного канала Поскакал бы я во весь опор!
Мимо окон Эдика и Глеба.
Мимо криков: «Это же — Рубцов!»
Не простой, возвышенный, в седле бы Прискакал к тебе в конце концов!
Но, должно быть, просто и без смеха Ты мне скажешь: — Боже упаси! Почему на лошади приехал?
Разве мало в городе такси? —
И, стыдясь за дикий свой поступок, Словно Богом свергнутый с небес,
Я отвечу буднично и глупо:
— Да, конечно, это не прогресс...
В ОКЕАНЕ Забрызгана крупно
и рубка, и рында,
Но румб отправления дан, —
И тральщик тралфлота
треста «Севрыба» Пошел промышлять в океан.
Подумаешь, рыба!
Подумаешь, рубка!
Как всякий заправский матрос,
Я хрипло ругался.
И хлюпал, как шлюпка,
сердитый простуженный нос. От имени треста
треске мелюзговой
Язвил я:
«Что, сдохла уже?»
На встречные
злые
суда без улова
Кричал я:
«Эй вы, на барже!»
А волны,
как мускулы,
взмыленно,
Буграми в багровых тонах Ходили по нервной груди океана,
И нерпы ныряли в волнах.
И долго,
и хищно,
стремясь поживиться, С кричащей, голодной тоской Летели большие
