Да, сын любил тогда отцаВпервой — и, может быть, в последний,Сквозь скуку панихид, обедней,Сквозь пошлость жизни без конца…Отец лежал не очень строго:Торчал измятый клок волос;Всё шире с тайною тревогойВскрывался глаз, сгибался нос;Улыбка жалкая кривилаНеплотно сжатые уста…Но разложенье — красотаНеизъяснимо победила…Казалось, в этой красотеЗабыл он долгие обидыИ улыбался суетеЧужой военной панихиды…А чернь старалась, как могла:Над гробом говорили речи;Цветками дама убралаЕго приподнятые плечи;Потом на ребра гроба легСвинец полоскою бесспорной(Чтоб он, воскреснув, встать не мог).Потом, с печалью непритворной,От паперти казенной прочьТащили гроб, давя друг друга…Бесснежная визжала вьюга.Злой день сменяла злая ночь.По незнакомым площадямИз города в пустое полеВсе шли за гробом по пятам…Кладбище называлось: «Воля».Да! Песнь о воле слышим мы,Когда могильщик бьет лопатойПо глыбам глины желтоватой;Когда откроют дверь тюрьмы;Когда мы изменяем женам,А жены — нам; когда, узнавО поруганьи чьих-то прав,Грозим министрам и законамИз запертых на ключ квартир;Когда проценты с капиталаОсвободят от идеала;Когда… — На кладбище был мир.И впрямь пахнуло чем-то вольным:Кончалась скука похорон,Здесь радостный галдеж воронСливался с гулом колокольным…Как пусты ни были сердца,Все знали: эта жизнь — сгорела…И даже солнце погляделоВ могилу бедную отца.
