Так жил отец: скупцом, забытымЛюдьми, и богом, и собой,Иль псом бездомным и забитымВ жестокой давке городской.А сам… Он знал иных мгновенийНезабываемую власть!Недаром в скуку, смрад и страстьЕго души — какой-то генийПечальный залетал порой;И Шумана будили звукиЕго озлобленные руки,Он ведал холод за спиной…И, может быть, в преданьях темныхЕго слепой души, впотьмах —Хранилась память глаз огромныхИ крыл, изломанных в горах…В ком смутно брезжит память эта,Тот странен и с людьми не схож:Всю жизнь его — уже поэтаСвященная объемлет дрожь,Бывает глух, и слеп, и нем он,В нем почивает некий бог,Его опустошает Демон,Над коим Врубель изнемог…Его прозрения глубоки,Но их глушит ночная тьма,И в снах холодных и жестокихОн видит «Горе от ума».Страна — под бременем обид,Под игом наглого насилья —Как ангел, опускает крылья,Как женщина, теряет стыд.Безмолвствует народный гений,И голоса не подает,Не в силах сбросить ига лени,В полях затерянный народ.И лишь о сыне, ренегате,Всю ночь безумно плачет мать,Да шлет отец врагу проклятье(Ведь старым нечего терять!..).А сын — он изменил отчизне!Он жадно пьет с врагом вино,И ветер ломится в окно,Взывая к совести и к жизни…Не также ль и тебя, Варшава,Столица гордых поляков,Дремать принудила ораваВоенных русских пошляков?Жизнь глухо кроется в подпольи,Молчат магнатские дворцы…Лишь Пан-Мороз во все концыСвирепо рыщет на раздольи!Неистово взлетит над вамиЕго седая голова,Иль откидные рукаваВзметутся бурей над домами,Иль конь заржет — и звоном струнОтветит телеграфный провод,Иль вздернет Пан взбешённый повод,И четко повторит чугунУдары мерзлого копытаПо опустелой мостовой…И вновь, поникнув головой,Безмолвен Пан, тоской убитый…И, странствуя на злом коне,Бряцает шпорою кровавой…Месть! Месть! — Так эхо над ВаршавойЗвенит в холодном чугуне!
