И возвышенные стремнины,И те коварные сединыНеумолимого отца;И очи, очи неземные,И грудь, и плечи молодые.,И сладость тайную отрад,И уст неизлечимый яд;И ту зеленую аллею,Где я в лобзаньях утопал;И ложе то, где я… и с нею,И с этой мачехой лежал!..В лесах, изгнанник своевольный,Двумя жидами принят я:Один властями недовольный,Купец, обманщик и судья;Другой служитель Аарона,Ревнитель древнего закона;Алмазы прежде продавал,Как я, изгнанник, беден стал.Как я, искал по миру счастья,Бродяга пасмурный, скупойНа деньги, на удар лихой,На поцелуи сладострастья.Но скрытен, недоверчив, глухДля всяких просьб, как адский дух!..Придет ли ночи мрак печальный,Идем к дороге столбовой;Там из страны проезжий дальныйЛетит на тройке почтовой.Раздастся выстрел. С быстротойСвинец промчался непомерной.Удар губительный и верный!..С обезображенным лицомУпал ямщик! Помчались кони!..И редко лишь удар погониИх не застигнет за леском.Раз – подозрительна, бледна,Катилась на небе луна.Вблизи дороги, перед нами,Лежал застреленный прошлец, —О, как ужасен был мертвец,С окровавленными глазами!Смотрю… лицо знакомо мне —Кого ж при трепетной лунеЯ узнаю?.. Великий боже!Я узнаю его… кого же?Кто сей погубленный прошлец?Кому же роется могила?На чьих сединах кровь застыла? О!.. други!..Это мой отец!.. Я ослабел, упал на землю;Когда ж потом очнулся, внемлю:Стучат… Жидовский разговор.Гляжу: сырой еще бугор,Над ним лежит топор с лопатой,И конь привязан под дубком,И два жида считают златоПеред разложенным костром!..Промчались дни. На дно речноеОдин товарищ мой нырнул.С тех пор, как этот утонул,Пошло житье-бытье плохое:Приему не было в корчмах,Жить было негде. ОтовсюдуГоняли наглого Иуду.В далеких дебрях и лесахМы укрывалися. Без страхаНе мог я спать, мечтались мне:Остроги, пытки в черном сне,То петля гладная, то плаха!..Исчезли средства прокормленья,Одно осталось: зажигатьДома господские, селеньяИ в суматохе пировать.В заре снедающих пожаровИ дом родимый запылал;Я весь горел и трепетал,Как в шуме громовых ударов!Вдруг вижу, раздраженный жидМладую женщину тащит.Ее ланиты обгорелиИ шелк каштановых волос;И очи полны, полны слезНа похитителя смотрели.Я не слыхал его угроз,Я не слыхал ее молений;И уж в груди ее торчал —Кинжал, друзья мои, кинжал!..Увы! дрожат ее колени,Она бледнее стала тени,И перси кровью облились,И недосказанные пениС уст посинелых пронеслись.
