<p>14. «Придавлен душною дремотой…»</p>Придавлен душною дремотой,я задыхался в черном сне.Как птица, вздрагивало что-тонепостижимое во мне.И возжелал я в буйном блескесвободно взмыть, — и в сердце былтяжелый шорох, угол резкийкаких-то исполинских крыл.И жизнь мучительно и чудновся напряглась и не моглаосвободить их трепет трудный —крутые распахнуть крыла.Как будто каменная сила, —неизмеримая ладонь —с холодным хрустом придавилаих тяжкий шелковый огонь.Ах, если б звучно их раскинуть,исконный камень превозмочь,громаду черную содвинуть,прорвать глухонемую ночь, —с каким бы громом я воспрянул,огромен, светел и могуч!Какой бы гром в ответ мне грянулиз глубины багряных туч!<p>15. «Есть в одиночестве свобода…»
<a l:href="#c_127"><sup>{*}</sup></a></p>Есть в одиночестве свобода,и сладость — в вымыслах благих.Звезду, снежинку, каплю медуя заключаю в стих.И еженочно умирая,я рад воскреснуть в должный час,и новый день — росинка рая,а прошлый день — алмаз.25 октября 1921; Кембридж<p>16. «Из блеска в тень и в блеск из тени…»</p>Из блеска в тень и в блеск из тенис лазурных скал ручьи текли,в бреду извилистых растенийовраги вешние цвели.И в утро мира это было:дикарь еще полунемой,с душой прозревшей, но бескрылой, —косматый, легкий и прямой, —заметил, взмахивая луком,при взлете горного орла,с каким густым и сладким звукомосвобождается стрела.Забыв и шелесты оленьи,и тигра бархат огневой, —он шел, в блаженном удивленьииграя звучной тетивой.Ее притягивал он резкои с восклицаньем отпускал.Из тени в блеск и в тень из блескаручьи текли с лазурных скал.Янтарной жилы звон упругийнапоминал его душепризывный смех чужой подругив чужом далеком шалаше.И это было в утро мира,и угасая, и горя,казалось, призрачная лиразвенит в руках у дикаря.<p>17. «Я на море гляжу из мраморного храма…»</p>Я на море гляжу из мраморного храма:в просветах меж колон, так сочно, так упрямо,бьет в очи этот блеск, до боли голубой.Там — благовония, там — звоны, там — прибой,а тут на вышине — одна молитва линийстремительно простых; там словно шелк павлиний,тут целомудренность бессмертной белизны.О муза, будь строга! Из храма, с вышины, —гляжу на вырезы лазури беспокойной, —и вот, восходит стих, мой стих нагой и стройный,и наполняется прохладой и огнем,и возвышается, как мраморный, и в немсквозят моей души тревоги и отрады,как жаркая лазурь в просветах колоннады.
