Всю ночь за стеной ворковала гитара,Сосед-прощелыга крутил юбилей.А два понятых, словно два санитара,А два понятых, словно два санитара,Зевая, томились у чёрных дверей.И жирные пальцы с неспешной заботойКромешной своей занимались работой,И две королевы глядели в молчанье,Как пальцы копались в бумажном мочале,Как жирно листали за книжкою книжку, А сам-то король– всё бочком да вприпрыжку, Чтоб взглядом не выдать– не та ли страница,Чтоб рядом не видеть безглазые лица!А пальцы искали крамолу, крамолу…А там, за стеной, всё гоняли «Рамону»:– Рамона, какой простор вокруг, взгляни,Рамона, и в целом мире мы одни!«…А жизнь промелькнётТеатрального капора пеной…»И, глядя, как пальцы шуруют в обивке,Вольно ж тебе было, он думал, вольно!Глотай своего якобинства опивки!Глотай своего якобинства опивки –Не уксус ещё, но уже не вино.Щелкунчик-скворец, простофиля-Емеля,Зачем ты ввязался в чужое похмелье?!На что ты истратил свои золотые?!И скушно следили за ним понятые…А две королевы бездарно курилиИ тоже казнили себя и корили –За лень, за небрежный кивок на вокзале,За всё, что ему второпях не сказали…А пальцы копались, и рвалась бумага…И пел за стеной тенорок-бедолага:– Рамона, моя любовь, мои мечты,Рамона, везде и всюду только ты!..«…И только и свету,Что в звёздной колючей неправде…»По улице чёрной, за «вороном чёрным»,За этой каретой, где окна крестом,Я буду метаться в дозоре почётном,Я буду метаться в дозоре почётном,Пока, обессилев, не рухну пластом!Но слово останется, слово осталось!Не к слову, а к сердцу приходит усталость,И – хочешь не хочешь– слезай с карусели,И – хочешь не хочешь – конец одиссеи!Но нас не помчат паруса на Итаку:В наш век на Итаку везут по этапу.Везут Одиссея в телячьем вагоне,Где только и счастья, что нету погони!Где, выпив ханжи, на потеху вагону,Блатарь-одессит распевает «Рамону»:– Рамона, ты слышишьветра нежный зов,Рамона, ведь это песнь любви без слов!..«…И некому, некому,Некому молвить:«Из табора улицы тёмной»…»1969<p>На сопках Маньчжурии</p>
