22. С II, с. 82, под загл. «Химеры говорят». Печ. по И VII, т. I, с. 60. Автографы (черновой и беловой), под загл. «Химеры говорят». Антокольский писал в «Парижском дневнике» о впечатлении, произведенном на него собором Парижской богоматери: «Это чудище стоит, может быть, того, чтобы только на него и смотреть в Париже. Во-первых, неожиданность. Собор черен, как кусок антрацита, как обгоревшее дерево. И, как на обгоревшем, выпуклости посыпаны пеплом. Барельефы дверей главного входа — история гражданских войн христианства, повесть о борьбе за существование. Все фигуры борются, попирают ногами дьявольских врагов, угрожают посохами. Попы, святые, блаженные девы, мученики — всех их скульптор мобилизовал для пропаганды. Они жестикулируют безо всякого смиреннодушия. Они полны отваги и злобы… химеры… царствуют над собором. Это его гении-хранители… Мы поднялись к химерам по витой лестнице. Накрапывал дождик… Химеры скалили зубы, высовывали языки. По ним текла вода. Внизу был город, в туманной дымке, в бензиновой гари, полный воздуха, напряжения, воспоминаний и слов. Что бы ни случилось на свете, как бы ни менялась мода внизу… каменные бестии останутся на своих насиженных местах. Им некуда ниже и незачем выше. Это самое достоверное из всего, чем обладает и что знает Париж… У меня чувство, что именно сюда, к собору и к его химерам я и приехал. Я приехал к
23. ДЛ, с. 25. Печ. по С III, с. 87. Автограф.
24. С II, с. 91; С VI. Печ. по И VII, т. 1, с. 63. Автограф, под загл. «Хвала».
О стихах, составивших этот подраздел, Антокольский писал: «Кроме русских исторических образов, сюда вторгались Гамлет с Дон-Кихотом, фламандские гёзы, и гуляки времен лондонской чумы, циркачки и цыганки, и всякого рода балаганные зазывалы… Фигуры эти были
25. КН, 1927, № 4, с. 118; в кн.: Поэзия революции, М., 1930, с. 43; ТК; С II. Печ. по СС, т. 1, с. 59. Черновой автограф, без загл.; беловой автограф. Антокольский так комментировал историю стих.: «Когда в черновой тетради начал я набрасывать автобиографию вымышленного персонажа:
я совсем не представлял себе дальнейшего пути этого незаконнорожденного отпрыска, не знал и того, когда и в какой стране это происходит. Это определилось по ходу развития сюжета, по мере того как работало воображение. Так возник образ горбуна и акробата, ставшего санкюлотом, а вокруг атмосфера якобинской диктатуры и в самом конце обращение героя к нам, людям двадцатого века. Стихотворение это стало по-своему программным для меня, чем-то вроде манифеста поэта-романтика» (ПЖП, с. 292–293).
26. НМ, 1931, № 7, с. 65, с подзаголовком «Куски поэмы» и другим делением на части; И IV. Печ. по СС, т. 1, с. 62.