Мы мчались в ту ночь по Военно-Грузинской дороге.Шарахались дикие кошки и рыси от фар.Шарахались горы, как сказочные недотроги,И рушились. Где-то гремел перекат их фанфар.Но петли подъемов на шины намотаны крепко.Исчадия тартара сброшены в тартарары.И Жора-шофер нахлобучил веселую кепкуИ остановился на станции против горы,Воспетой поэтами. Вид ее так же неистов,Как в пушкинском веке. Гостиница так же бедна.Тут мы очутились меж летчиков и альпинистов,В печальной компании, пившей давно и до дна.Свирепая водка дымилась в глазах и в стаканах.Остыл тамада. Не блистал красноречием стол.И мы разглядели тогда в облаках златотканых,В зазубринах дикой расселины, в дыме густомТакую картину: крылом перебитым повиснув,Влепился в скалу и истерт в порошок самолет.Он только что найдем. Ущелье в своих ненавистныхОбъятьях баюкает кости погибших и ливнями льет.Шли тучи. Звезд не было. Ночь растянулась. Но в сфереОгня керосиновых ламп продолжалась ещеТрагедия. И, как защитник на смятом бруствере,Встал кто-то из летчиков, заговорил горячо.О чем? О стране, где решаются судьбы столетья.О бьющей насквозь и навылет ночной быстрине.О смерти, которая хлещет старинною плетьюПо стольким отважным. И снова о нашей стране.О трассе, проложенной в тучах над острою кручей,О почте, которую не довезли. О гостях,Которые завтра пройдут по дороге горючей,Подняв над героями рай исполкомовский стяг.Товарищи летчики чокались с нами сурово.И доктор, нехитрый и плотный, как все доктора,Царивший над пиршеством до половины второго,Давно уже знал, что давно расходиться пора.Он встал. Но, неслышно шагая по смертным увечьям,Сходились вершины Кавказа на тайный совет.Ревниво прислушалась пропасть к речам человечьим.Ее в эту ночь раздражал керосиновый свет.И скалы, приникшие скулами к стеклам террасы,Молчали (как это известно по многим стихам).Молчали, и слушали, и отвергали прикрасыЛюбых красноречий. А пир между тем не стихал.Но рано иль поздно всё кончилось. Кажется, рано:Почти на рассвете. Дремоты никто не избег.Тогда проступил огневой транспарант по экрану —Заглавье идущей зари, недоспавший Казбек.Мы спали вповалку. А утром, подняв ледорубыИ взявши рюкзаки, товарищи наши ушлиК разбитой машине. Трагедия грянула в трубыФинала. И горы склонились до самой землиСеребряными головами. Любая несла быЗа гробом тиару свою в миллиардах карат.Любая громовая грудь подхватила бы слабыйРаскат похоронного марша в стократный раскат.И шли бы за гробом и всею оравой лиловойОрали бы горы: «Вы жертвою пали в борьбе…»И шли бы, как братья, и неповторимое словоСказали о славе, о летчиках и о себе.28 июля — 3 августа 1935
