хочу сказать, во-первых, о том, что служит так часто мне печалью при встрече с людьми, это то, что я по слабости своей постоянно отступаю от того, чтобы не говорить им ничего торопливого, как бы несознательного и только то, что вытекает из чистой любви к ним и молитвы к Богу. Потом хочу сказать о всем том, в чем с тобою отчасти расходимся. Во-первых, о песнях. Ведь для неграмотного народа это единственная возможность той работы, которая состоит для тебя в перечитывании мыслей. Но мысли, как бы ни были они хорошо изложены, не запомнишь наизусть, а то, что сложилось в песню на голос, то останется в памяти почти навсегда — и разве этот способ хранения их и вызывания их на память, когда есть в этом потребность, не лучше книжного (связанного к тому же с рабством и рынком). И что же сообща разве не лучше сливает присутствующих в одном чувстве, чем чтение одним человеком чего-нибудь вслух перед другими. По содержанию своему песни часто почти буквально излагают или толкуют евангельские притчи. Но и то, что ты назвал в них красноречием, я не могу осудить. Ведь оно вытекает из самого простого и чистого желания как можно точнее и сильнее передать свои чувства другим — а душевный язык наш так беден, что невольно для обозначения всего душевного богатства прибегаешь к подобиям и сравнениям, взятым из мира видимого, говоришь, напр., о весне, о цветах — разумея невидимое. Зато совсем иначе относимся мы к тому, что называется художественностью у образованных и что ты не осуждаешь, напр. к рассказам. В рассказах есть выдумка — а это уж такая ложь, с которой никак нельзя примириться. К притче или к тем подобиям, которых ты встретишь в наших песнях, и я и каждый из нас так и относится, что это есть только притча или подобие того, что совершается в нас, в людях, и в Боге. А в рассказах тот, кто рассказывает — разными мелочными подробностями — силится обмануть другого, заставив его поверить, что все это так и было — как он говорит, тогда как на самом деле этого не было и сам он знает, что этого не было. Даже странно, что не замечают этой ужасной лжи, и мне с детства, я помню, она претила и никогда я с ней вполне не мог примириться. А простой и неиспорченный человек никогда не мирится с нею. Он или просто поддается этому обману и действительно верит рассказчику — или, если узнает, что это ложь, отвернется от нея — как от пустой забавы. Помню, как мучительно мне было объяснять в тюрьме одному крестьянину про твой роман Воскресение, что он — быль и не быль — и сколько лжи и хитрости нужно было для этого! Он мучился этим, и все теряло для него всякий смысл, когда слышал, что Нехлюдова не было, — и не мог поверить, что писатель мог решиться на такую ложь — и все рассказы, какие попадаются мне теперь здесь в руки, мне стыдно кому-нибудь давать, и я их бросаю. О том же, что пение может быть внешним обрядовым, о чем ты упоминал, — так с этим приходится так же бороться, как и с внешним обрядовым чтением. Вообще же образованному человеку — привыкшему ко лжи, т.е. к искусству в пении в концертах и тому подобному, почти невозможно представить себе, то что мы имеем в наших песнях, так далеки они от того, что он знает. Нужно много строгости к себе, смирения и главное простоты, чтобы стать участниками этого пения, а не только ценителями или слушателями — чтобы понять все, что есть в этом... Впрочем, и я повторяю, что пению мы все-таки не приписываем какого-либо особого значения, тем более значения молитвы.
Второе, в чем мы с тобою отчасти расходимся, это в понимании некоторых мест евангелия и еще более библии и древних пророков. Хочу сказать об этом так: и я многое не понимал в них. Но я верил им. По крайней мере думал так и из любви к ним, не могли же они говорить пустые, непонятные и не имеющие никакого действительного значения слова... и старался вникать в них, считал себя ниже их, и вот когда стал жить в обстановке, в какой приблизительно жили и они и жил Иисус, т.е. когда стал исполнять его заповеди... стал открываться мне и смысл того, что не понимал. И не суеверие это в нас, когда мы, напр., и рассказ евангелий о событиях, бывших после казни Иисуса, считаем почти весь за правдивый и полный глубокого, хотя и не наружного, но живого смысла. Но как говорить об этом? Это относится уже к тому, что дает нам веру и силу так жить, как живем, и что хочется рано или поздно высказать всем — почему не пришло еще время. Сейчас же пишу это тебе скорее ради того, чтобы и ты был осторожнее в суждениях об этих книгах. Иногда тяжелы нам твои отзывы, напр. о библии, — которая для нас тоже живая и прекрасная книга, и хочется этими словами хоть несколько приблизить тебя к ним[239].
