Стихотворения. Проза полностью

Мир тебе, дорогой брат Лев, прости, что так долго не писал, я даже и писал, но как-то не мог отослать письма. О брате Александре кроме слуха, который передал мне брат Душан Петр<ович>, — я никаких наружных известий не имею. Сердцем жду свидания с ним хотя и не скоро — и не знаю где. Но допытываться о правде слуха о кончине его видимой жизни как-то совершенно не имею желания. — Вернее, нет места в моем внутреннем человеке этой заботе. Это все [совершенно] не нужно. Пусть будет во всем высшая не наша Воля — и будем только ее искать. Мир тебе и всем твоим братьям, с которыми имеешь общенье. Брату Хилкову, сестре Марье Александровне Шмидт, сестре Александре Львовне[248], брату Душану Петровичу. Привет передают тебе и брату Душану брат Михаил, с которым я был у тебя осенью, и брат Григорий[249], который был у тебя раньше. Брат Григорий даже просит передать тебе его желание и надежду видеть тебя здесь у нас — приветствую тебя братским лобзанием.

Твой меньший брат Леонид Семенов

О себе ничего не могу писать. Мир тебе, дорогой брат Душан, и благодаренье, что помнишь меня, — приветствую тебя целованием заочным

Л.С.

Мир тебе, дорогой и милый брат Лев Николаевич, и братское лобзанье от меня немощного брата твоего Леонида. Я несколько раз принимаюсь писать тебе, но не могу, то одолевает парение мыслей, хочется слишком много сказать, чего — все равно не скажешь, то слова написанные кажутся — каменными и холодными в сравнении с тем, что заставило их писать, и даже холод их точно прокрадывается в сердце и мне тяжело писанье. Прости мне это — и прими эти строки как знак, что я тебя никогда не забываю. Прости меня и мир от нас всех тебе и всем твоим

твой брат Леонид Семенов

Бывают дни у человека, когда какие-то невидимые силы особенно сильно возвращают дух человека, заставляют оглянуться назад, на себя, на все пройденное им прошлое, чтобы еще вернее оценить все, что с ним было и глубже, чем это было тогда, когда это было им переживаемо и тем тверже стать на найденном пути. Такое время пришло ко мне в этом году, когда после нескольких лет стремительных перемен, когда некогда даже было озираться назад, я был оставлен одним с собой далеко от друзей и оторванный от видимого труда, которым за эти годы научился наполнять свое время. В это время я по немощи своей единственное утешение себе находил в том, что уединился от всей тяжелой обстановки, какая была кругом, и свирепых мыслей, пробуждаемых ею, — в свое прошлое и в встречи, которые были в нем. Так и составились там понемногу эти записки.

Говорят люди, и это есть страшные слова, что нужно человеку испытать все: и добро, и зло, что без зла не будет в нем полноты жизни. Но зло не есть жизнь, а есть отсутствие жизни, и нет конца богатству жизни для тех, кто ищет только добра, кто от юности ищет только Его, боясь потерять и минуты на что-нибудь другое. И нет конца горю и раскаянию того, кто, увидев добро, начинает познавать, как безвозвратно и как многое он потерял тем, что не всегда стремился к Нему, тратил время на зло, на пустое... Иногда даже кажется мне, что есть грехи непростимые... Может быть, даже это и есть единственная вечная мука на всем Свете мироздания, что в памяти нашей некоторые грехи наши никогда не изгладятся, никогда не превратятся в Свет. Пусть Бог, пусть все люди простят мне их, я не прощу их себе. И может ли Он Всеблагий и Всемогущий сделать так, чтобы мы их простили себе, не нарушив нашей свободы, которая есть драгоценный дар Его нам.

До 1905 года я жил жизнью, которою живут все образованные люди моего возраста. Ничем особенным не выделялся из них и едва ли кто из окружавших меня подозревал всю грешную язву души моей, ту язву, которую они и сами в себе часто не видят. Был для всех обыкновенным, ни плохим, ни хорошим человеком. Да и было во мне рядом с тьмой, о которой упомянул, и много хорошего, чего не скрою, — как оно есть и во всех людях. Но это-то и делало тьму еще более темной. Пожалуй, самым постоянным и положительным во мне Светом в эти времена было сознание, которое вылилось тогда однажды в стихотворение, написанное в 1903 г. “Свеча” озаглавил я его; в нем пропускаю строки, присочиненные тогда ради рифмы.