Ферзен зубрит Маркса[193]. Но и он о чем-нибудь мечтает. Раз мне попалась записка, адресованная на его имя, и я нечаянно прочел в ней: “...мне снился большой, большой город. Знаешь, мой друг, когда мы вырвемся из этой трущобы...” Ферзен — некрасивый господинчик, с надменным лицом в пенсне. Он ни о чем не говорит с нами, как о Марксе и о социал-демократии, но с таким видом, точно он один это может понять здесь. Он говорит, что непременно попадет в большой фабричный центр и хочет этого.
Дедушка тревожится о своих сыновьях. Он читает нам иногда вечером их письма, и тогда я вижу, как блестят его глаза слезой, хотя он и скрывает это. Один его сын сослан в Якутку, другой предан военно-окружному суду в Харькове...
Когда я остаюсь один, я тоже читаю... Но я сжимаю тогда голову руками и затыкаю уши. Мне так страшно, страшно. Серафима пишет, — она была тоже арестована, потом выпущена. Но что с ней? и что ответить мне ей?!
“Такой ужас, такой ад везде...” — пишет она, “и столько боли, столько горя вокруг... что говорит сил нет, слов нет... А мы все скользим по всему все...”
И я молчу. Я убегаю прочь. Я стараюсь не думать об этом, забыть это, слиться здесь со всем и быть как все.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сегодня в тюрьме праздник. Целая уйма событий. Королькова с утра увели в суд. По нем гадают о себе, оправдают или не оправдают. Сегодня свидания, будут газеты. Ждем губернатора. Стало известным, что завтра освобождают дедушку на поруки. Его обступают со всех сторон и все теребят.
— Ура! ура! Дедушку освобождают! — кричат все.
Он отбивается.
— Да погодите же, господа! Еще, может быть, ничего нет! Погодите!
— Дедушка! Да как же это мы без вас останемся? Дедушка! — накидываются на него.
Кто-то предлагает общее собрание.
— Общее собрание! Общее собрание! — подхватывают все и бегут по коридору.
Мы собираемся в большой камере, где обедаем, и открываем общую сходку. Дедушка, боевой староста, — наш председатель. Он докладывает:
— Надо, господа, выработать программу. Приедет губернатор. Надо обсудить вчерашний возмутительный инцидент.
Накануне была целая история, и она подымает теперь бурю негодования. Все возмущаются, негодуют, кричат:
— Требовать, чтобы камеры были раскрыты до 9 часов вечера!
— До 11!
— Нет, всегда!
— Это уж было нам раз обещано!
— Это наше завоеванное право! и мы его никому не уступим!.. Никому!.. Не уступать!.. Не уступать!
Митя вскакивает на стол.
— Не принимать губернатора вовсе! Ну его к чорту! — рычит он, потрясая рукой, и улыбается. Его кто-то стаскивает прочь.
— У! — гудит рабочий Боб.
— Требовать, чтобы убрал всех шпионов!
— Требовать, чтобы убрал самого Хромыша!
— Требовать, чтобы перевели сюда всех политических!
— Этот Хромыш, я вам скажу, этот Хромыш — такая сволочь, такая сволочь... — начинает маленький Штер, но его не слушают.
Староста тщетно стучит стулом об пол.
— Тише, господа! — взвизгивает злобно Стряпушкин и ударяет ладонью об стол. Но и это не помогает. Козлов уже жалуется, что у него трещит голова и что он “так не может”.
— Вы посмотрите, как у меня бьется сердце! — кладет он мою руку себе на грудь. Наконец шум утихает. Все точно устают. Раздаются голоса, призывающие к порядку, и дедушка получает слово. Он разъясняет сущность вчерашнего инцидента.
— Вчера был совершена над нами великая подлость или какая-то насмешка. Нас обманным образом завлекли в камеры и заперли там. Сам помощник начальника мне категорически заявлял, что он это делает только на 5 минут, так, для проформы, чтобы оправдаться перед начальством. Мы, господа, так и согласились! Вы это помните! Но потом оказалось, что он отдал надзирателю приказ не выпускать нас совсем, и в коридор были введены солдаты. Это, господа, провокация, это гнусность с их стороны, мы не знаем слов на это! И мы протестуем против этого всеми силами души, мы протестуем и мы должны это сказать губернатору!.. Мы должны...
Мы накануне кричали, орали, свистали, колотили ногами в дверь, били стекла в прозорках. Начальник хотел, чтобы мы были заперты по камерам, как это требовалось по правилам, но мы не сдавались, — мы отстаиваем здесь каждое наше право. Каждую чуточку наших прав. Мы хотим жить!
— Вон, вон его! Мерзавец, подлец! — неслось со свистом из камеры.
— Стреляете, стреляйте! если хотите! мы не уйдем! Солдаты не будут стрелять! — кричали мы.
Начальник растерялся и твердил, чтобы мы ушли. Но мы не уходили. Даже Дернов, всегда изящный и корректный, разгорячился и доказывал начальнику, что тот подлец.
— Это называется, называется подлостью... господин начальник! Вы — подлец! Вот! Да, да! вот, вы — подлец! Так и запишем, вы — подлец!
— А вы арестант.
— А вы тюремщик... Вы... вы... вы!.. Это хуже!
— Вон! вон его, негодяя! Провокатор! Чорт! — гудели кругом.
И он, наконец, ушел. Это была наша победа.
— Ура! — раздалось под сводами.
Солдаты уходили и тупо улыбались.
“Смело, товарищи, в ногу!” — запел Данченко и все подхватили. Мы высыпали в коридор. Все были возбуждены и красны. Глаза блестели. Фельдшер качал в такт головой и закрывал глаза. Митя дирижировал обеими руками.
