— А!? Хорошо?! Вот это я люблю! — вдруг обнял меня сзади Лозовский и поцеловал.
Это была наша победа.
Теперь мы должны были ее отстоять и так объясниться с губернатором, чтобы к нам не вводили больше солдат.
Предстояло выбрать тактику.
— Этот Хромыш — такая сволочь, такая сволочь, я вам скажу... — протискивался опять вперед Штер. Но его опять не слушали.
— Ну, да будет тебе, будет! чего орешь! — отталкивал его в шутку Митя и кричал, что губернатор тоже сволочь.
Ферзен предлагал порядок дня. Дедушка стучал стулом. Наконец, после долгого шума и споров удалось решить, что губернатора надо принять и что надо быть с ним по возможности корректными. Вырабатывается целый ряд требований, кричат о камерах, о прогулках, о том, чтобы политических женщин держали отдельно от уголовных и чтобы улучшили их помещение.
В женском корпусе настоящее свинство, — пол прогнил от воды, спят вповалку с детьми, больные и всякие. Тут же сушится арестантское белье! Это видел сам дедушка, когда ходил в баню.
Дедушке поручается формулировать требования, и мы с шумом и криком разбегаемся по своим камерам.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
У меня в камере маленькое совещание. Митя закрывает дверь и таинственно присаживается к нам. Лицо у него строго, брови сдвинуты и рот не улыбается, как всегда.
— Тут вот одно дело! — говорит он мрачно и смотрит на пепел папиросы. — От одного уголовного, от Баранникова получена записка: предлагает себя на общее дело. Все равно, говорит, помирать. Только не хочет отдаться им даром. Так просит у нас помощи. Ему казнь грозит за вооруженное сопротивление.
— Так что ж? в чем дело?
— Так вот... — продолжает Митя. — Если захотим, пишет, то он готов разделаться с Хромышом — прикончить. Просит только револьвера. Уж очень эта скотина и им уголовным насолила.
Мы некоторое время молчим и всем неловко. Гудилин решается первый заговорить:
— Нет, я положительно против этого... Как хотите, господа, а я против...
— Я тоже против! — произносит не сразу Дернов и краснеет.
Митя молчит и смотрит на папироску.
— Я сказал, что есть... Как хотите.
Дернов волнуется, боясь, что другие не согласятся с ним, и запинается.
— Нет, господа, смерть, это, как хотите, это уж слишком, это слишком для Хромыша. Ну, что он такое? В конце концов он, конечно, мерзавец, подлец, скотина, все что хотите. Нам много пакостей делает. Но у него жена и восемь человек детей. Ведь это тоже, господа, не надо забывать. Он — просто жалкий, по-моему, и глупый человек, чинуша, который трусит всего — и начальства и нас, человечек, каких тысячи... И его убивать. Тогда ведь всех убивать.
— Восемь человек детей. А когда крестьяне пытались бежать и их загнали назад в тюрьму, — он такую, я вам скажу, такую экзекуцию сделал... Мы всю ночь не спали! — вступается Штер. — Вот вы не были тогда... Он такая сволочь, такая сволочь, я вам скажу. Их били, вы знаете, этими... замками, обернутыми тряпками. По одиночке на двор выводили... и каждого в отдельности били. Это Хромыш распоряжался...
— Нет, я все-таки против! — заявляет решительно Гудилин и ковыряет в зубах. — Во-первых, убийство всегда отвратительно само по себе, я против, а во-вторых — как мы скроем свое участие?
— Почему же нет?
— Ну, да уж... Одним словом, я отстраняюсь; делайте как хотите.
— Я тоже протестую! — заявляет Дернов.
Митя оглядывает нас.
— Ну, что ж? тогда, как хотите, так и скажем... — соглашается он.
— А только имейте в виду, господа, — не унимается Штер, — я вам скажу, что если Баранников просит револьвер и хочет убить Хромыша, то это, значит, он задумал сам бежать... Я это хорошо знаю. Это такой человек — силач, богатырь... Он, значит, думает убить в конторе Хромыша и сам выскочить в окно... Ему ведь тоже казнь... Уж это так, значит, так, господа.
Но мы молчим, точно решив уже, что умыли во всем руки, и не смотрим друг на друга.
— А тут вот еще одно дело, — начинает, немного погодя, опять Штер, — от студента Зернова записка. Просит скорее морфия и шприц. Я уж не знаю, как это достать ему. Вы уж решите. Ему ведь тоже казнь.
— А ему передали пилку? — спрашиваю я.
— Все давно сделано. И уж лошади устроены... — сообщает Дернов.
— А это, если бегство не удастся, так он хочет покончить с собой! — поясняет Штер. — Просит только скорей. Ему через два дня суд.
— Вы не можете? — обращается он к фельдшеру.
Фельдшер берет записку Зернова и смотрит в нее.
— Это я могу достать... — соглашается он. — Только почему морфия. Лучше уж цианистого калия... Впрочем, как хочет, хочет морфия, можно и морфия...
Такие разговоры у нас почти каждый день.
