Стихотворения. Проза полностью

Хотел писать о себе, а вот написалось о Вас. Напишу о себе все-таки хоть наружное. К городовым в Туле все-таки зашел и ночевал у них ради них. Но помнил и берег в сердце Ваше слово. Было нехорошо у них, женщину всю ночь рвало от водки — они были смущенные, виноватые, но и бесконечно далекие. Требовалось какое-то снисхождение и милосердие. Я молча ушел, но старался быть ласковым с ними и не осуждать. Сюда пришел пешком. Сколько страшного и сколько светлого встретишь на пути на каждом ночлеге по железнодорожным будкам и деревням! Везде-везде есть алчущие и жаждущие правды, и вспоминается невольно слово Христа, жатвы много, а делателей жатвы мало[229]. Кроме того, ничто так не научает страху Божию, как такой путь пешком. Здесь уже я больше недели. Нашел большие перемены, еще больше незаслуженной любви к себе, чем раньше, но вижу, что она во Славу Божию, и не боюсь уже ее как раньше, но зато и еще больше увидел темноты, чем прежде, кругом, но не до того, чтобы унывать и ужасаться, потому что не могу даже передать, как чувствую силу Божию, как чувствую, что Ей ничего не страшно, и как Она, несмотря на все, победит все. Про внутреннее же скажу кратко, вижу неизбежность быть мне вовсе без крова и без дома, т.е. жить, есть, ноче<вать> каждый раз там, где Бог укажет, т.е. там, куда зазовут, а зазывают каждый раз многие. Быть же привязанным к одному дому, как в прошлом году, считаю для себя стеснительным, потому что это родит что-то нехорошее в любви ко мне тех, у кого живу, какую-то гордость, что я у них, привязанность вместо чистой любви и т.д. Но из прежнего дома еще не ушел, потому что не хочу причинить им боли или обиды, и жду (как всегда уже по опыту) такого времени, когда они и сами вполне осознают всю неизбежность этого и примирятся с ней. Но работать уже стал не на них одних, а на вдову — у ней — при ней 4 детей, бедность ужасная. Ничего нет. Посуды — один стакан. Белья только что на них. Хотел бы и жить у ней, и она согласна. Но пока боюсь это отягчит ее. Т.к. не нашел еще работы, пахать ей всего на одну душу и потому приходится искать работы на стороне. — А это так трудно! В барских усадьбах да еще у своих родных не считаю для себя возможным — но еще не во всем тут разобрался и в этом бы ждал Вашего совета. Пока остановился на том, что работа должна быть поденная, т.е. в батраки с условиями, писанными контрактами, никуда не пойду. А из таких работ пока представилась только одна — у мельника — засыпал плотину. Работа мне понравилась потому, что она, так сказать, — общественная — но трудная — за день от зари до зари — 40 коп., на хозяйских, впрочем, харчах. Но таких общественных работ больше нет тут, остаются шахты, я на них пока и остановился — и, должен сказать, откинул пока все рассуждения — о том, что тут эксплуатация, служение богатым классам и т.п. Меня к этому влечет тот голос какой-то внутренней неизбежности, которым как-то само собой раскрывается то, что я называю в себе и во всех истинным голосом Божиим, зовом Его — т.е. Любовью Божеской к людям, самым драгоценным даром Его к нам — о котором каждый день, целый день с утра до вечера стараюсь молиться, это — стремление всех приобщить к Любви, той Любви, блаженство которой испытываешь сам. Ну бумага приходит к концу. Всего все равно не описать. Мир Вам и всему дому Вашему, в особенности Душану Петровичу —

Леонид Семенов

Дорогой Лев Николаевич, брат мой, чувствую, что должен давно написать, хотя трудно писать мне, да и времени достаточного нет. За это впрочем виню себя: — не слишком ли много взял на себя всякого труда, что не хватает времени сосредоточиться, обдумать и как должно ответить Вам. Прежде всего на Ваш укор, что я будто превознес Вас: это не правда. Я не об Вас говорил в письме, не о Вас как о живом человеке, а говорил о том, что связано с Вашим именем — для всего читающего мира, — и о жизни Вашей — постольку, поскольку она раскрыта ему — а не о внутренней и сокровенной. — В этой же мировой известности Вашей — нельзя не видеть, как и во всем, воли живого Промыслителя, так мне кажется — и как с таковой и считаться — не заглядывая далее в то, насколько Вы себя чувствуете ее достойным. Впрочем, я так понимаю движение Вашей души протестующей против всяких таких рассуждений о Вас, что лучше замолчу.