Стихотворения. Проза полностью

Еще забыл сказать, что к такому выходу для себя, к необходимости это сделать приводит меня еще та общая — я скажу прямо — вдохновенная любовь к людям ко всем, которых я знаю, к здешним и к тамошним — деревенским, которая иногда нахлынывает волной до слез, до умиления, и когда хочется сказать всем что-то, всех научить чему-то, не учительствовать, а научить, и тогда кажется даже так ярко рисуется, я должен это сделать — но по силам ли это еще? Где найти эту силу? как укрепить себя, чтобы сделать это во всей чистоте, достойно дела Божьего — ведь я даже иногда не властен над простым и внешним житейским волнением — так несовершен еще. Простите, дорогой Лев Николаевич. Напишите что-нибудь[224]. Это должно во мне решиться теперь скоро, в январе уж — нельзя так дольше. А то я хотел даже в монастырь уйти на время, для искуса, для подготовки, все-таки трудным и суровым рисуется мне это дело. И страшно, что не на одного Бога надеешься при этом, а вот и на Вас на человека. Но не гордыня ли все, ведь и Вас упрекают иногда в гордыне. А эти слезы, это умиление и вдохновение! как поддержать их всегда в себе? Я так часто падаю, так часто терзаюсь и мучаюсь — но знаю путь любви и живой любви общения с людьми единый истинный путь к Богу. Ваш брат известный Вам

Леонид Семенов

Мой адрес пока:

СПетербург

Морская ул. д. 35 кв. И.

А мы ведь еще молоды, кому как не нам дерзать?!

Спасибо Вам за Ваше письмо в газетах.

Дорогой Лев Николаевич, я давно уже получил Ваше письмо, несколько раз пробовал отвечать на него, но все слова как-то не нужны, бледны. Редко приходится переживать такой праздник души, когда сознаешь, что совершенно сходишься с другим человеком, да еще с человеком, который настолько опытнее и старше тебя, как Вы меня. Теперь пишу кратко ради любви и общения. Я — еще в Петерб<урге>, но все те сомнения, которые высказал Вам в письме в декабре, — рассеялись как призраки, и понял я, что они соблазн. Я считаю для себя неизбежным — уход в крестьянство и всего вероятнее в ту свою деревню, в которой жил уже летом. В этом, думаю, воля Божья для меня, та воля, о которой Вы пишите. Ее я воспринимаю и ей учусь не во внешних рассуждениях — о классах, о социализме, о ходе истории и даже об историческом ходе религиозных движений в России (такому соблазну подпадают некоторые и очень близкие мне люди, и мне кажется это все ложью) — а просто во внутреннем сознании [во-первых] вины своей за все общество образованное и за все, что оно делает, вины перед собой, перед ним и перед всеми, пока живу среди него и знаю, что как бы лично ни старался я сам себе устроить здесь иную и более суровую и непраздную жизнь, — мира душевного мне здесь нет. Для этого ведь выход один — уйти в ту готовую среду, где эта суровая и непраздная жизнь уже есть, всегда была и будет. Во-вторых, необходимость в такой суровой и непраздной жизни я ощущаю тоже внутренне — и чрезвычайно лично, интимно. Это просто какая-то гигиена духа, я без телесного труда — и в этой болтливой и хлопотливой обстановке города — не могу как-то достаточно сосредоточиться в себе духом, не могу молиться, не могу очищаться от накопляющихся за день грехов. Все как-то разбрызгано, хаотично в душе, поддаешься впечатлениям, увлекаешься даже и самыми высокими мыслями без чистоты и глубины. Есть, напр., ужасная опасность увлекаться религиозными фантазиями и рассуждениями взамен непосредственного знания и стремления к Богу и к любви, и этой опасности так часто подпадают хорошие интеллигенты. Боюсь, что и я подпал уже ей. Причина этого одна — отсутствие сурового труда.