Мы разговаривали, прерываемые медсёстрами, которые брали у Идлин кровь для анализов и записывали показания с мониторов. Лишь ближе к вечеру Алана вручила Идлин снотворное, чтобы та выспалась, и её не мучили кошмары. Но сон её был беспокоен. Я тоже не смог уснуть. Не мог закрыть глаза и перестать смотреть на неё. Я боялся потерять её из виду; боялся отвести взгляд; боялся проснуться и понять, что это был всего лишь сон. Поэтому я держал её за руку, чтобы удостовериться в том, что она была рядом и была настоящей. Утро подкралось слишком быстро и незаметно. И вот её уже увозили в операционную, а я обессиленно опускался на стул в коридоре.
Дверь тихо скрипнула, и я поднял голову. Секундное промедление из-за усталости, но стоило доктору снять маску, как я подскочил к нему.
— Как она?
— Вы кто? — хмуро спросил он.
— Друг семьи, — ответила за меня Алана. — Джон, что с ней? — она схватила доктора за руку.
— Операция прошла успешно, — произнёс он и улыбнулся. — Мы сделали это! Идлин придётся пройти реабилитацию, но при правильном соблюдении режима и при должном уходе, уже через полгода она будет самым здоровым ребёнком в Иллеа.
Алана выпустила руку доктора и чуть покачнулась. Джейк вовремя подхватил её под локоть и усадил на стул. Это была самая прекрасная новость впервые за несколько дней. От схлынувшего напряжения Аланы разрыдалась на плече Джейка. Я сел рядом и облегчённо выдохнул. Тиски, сжимающие моё сердце несколько дней, наконец-то ослабли, и я смог сделать вдох. Джейк на радостях хлопнул меня по плечу и лучезарно улыбнулся, забывая все наши распри и становясь на время другом.
— Идлин переведут в палату ближе к вечеру, а пока, предлагаю отпраздновать это событие. Жаль, конечно, что нет Оливии, но надеюсь в скором времени встретиться с ней, — произнёс доктор.
После нескольких бокалов дорого виски у нас у всех развязался язык. Алана доверчиво прильнула к Джейку и кокетничала с ним. Я же углубился в беседу с доктором Карвером, который уже через несколько минут общения попросил называть его Джоном. Я стремился узнать всё, что только можно о болезни Идлин. Я хотел знать всё, через что прошла моя девочка. Как оказалось, Джон был лучшим детским хирургом в Мидстоуне. Америка обратилась к нему, когда другие врачи отвернулись от неё. Они слишком долго не могли определиться с диагнозом, а потом и вовсе отказали лечить Идлин. Джон единственный, кто согласился взяться за Идлин. И за четыре года он не меньше других привязался к девочке и мечтал о скором её выздоровлении.
Ближе к вечеру я покинул кабинет доктора и вернулся в палату Идлин. Вокруг неё ещё крутились медсёстры, записывая показания и проверяя исправность оборудования. Личико Идлин было бледным, и половину лица скрывала пластмассовая маска. Перебинтованная грудь тяжело поднималась и опускалась. Я взял её за руку и крепко сжал. Она снова была рядом, и её жизни больше ничего не угрожало. Скоро она очнётся, и для неё начнётся новый этап жизни с новыми открытиями и впечатлениями. И я постараюсь занять в её жизни значимое место и как можно чаще быть рядом с ней.
В коридоре послышалась перепалка. Я нахмурился, когда услышал голос Аспена, а потом и Америки. Я не сомневался, что как только она узнает об операции, она прилетит в Мидстоун невзирая ни на что, но я рассчитывал провести наедине с Идлин хотя бы ещё несколько часов.
Дверь, тихо скрипнув, отворилась. Прижимая руку к ране, Америка нетвёрдым шагом и держась за стену прошла в комнату. Лоб её покрылся испариной, а губы были плотно сжаты. Я поспешил встать и помочь ей дойти до кресла, но она проигнорировала мою руку и устремилась к Идлин. Она наклонилась к ней и поцеловала в лоб, а потом послышались тихие всхлипы. Америка судорожно сжала руку дочери, а потом поцеловала и её.
— Идлин, — прошептала она. — Девочка моя. — Дрожащей рукой она провела по её светлым волосам. — Я рядом, — она снова поцеловала её руку, а потом прижала к своей щеке. — Я больше никогда тебя не оставлю, моё солнышко.
Я протянул руку, желая дотронуться до Америки, чтобы развеять всякие сомнения. Вот она. Стоит передо мной. Я слышал её голос. «Почему я раньше не узнал его? Как я мог быть так слеп? Америка! Моя Америка жива!» После стольких лет это осознание приносило и боль, и радость одновременно. Сердце сжималось от переполняющего счастья. Пусть всё было запутано, но я точно знал, что то чувство, которое я так долго пытался закопать, живо! Оно вырывалось наружу и стремилось к ней. Хотелось крикнуть, чтобы она обратила на меня внимания. Хотелось пасть перед ней на колени и молить. Молить о прощении. Не важно, кто она. Оливия… Америка… Я любил её! Она была всем для меня, даже спустя столько лет. Она была матерью моей дочери, и это правильно! Так и должно было быть, но кто-то отнял у меня эту возможность. Я должен вернуть их!
— Америка, — тихо позвал я. Она дёрнулась, но так и не ответила, устремив свой взор на Идлин. Я подошёл к ней и положил руку на плечо.
