Она переоделась в каком-то холодном закутке старого особняка, на крыльце которого ее и должны были снимать. Особняк был красивый, но до того неухоженный, что даже его подлинная, живая красота как-то блекла, терялась. Он стоял на обрыве над высокой горой, спускающейся прямо к Кольцевой дороге, а обратной стороной выходил на широкую аллею парка.
– Колонны слегка подмазать придется, – распорядился Веня. – Должна, конечно, присутствовать некоторая мерзость запустения, но не до такой же степени.
Вообще, сегодня он выглядел оживленнее, чем два дня назад в студии.
«Что это с ним?» – даже удивилась Аля.
И вдруг поняла: да ведь она впервые видит, как он работает! Конечно, где ей было наблюдать, какими точными могут быть его команды, веселыми – шутки и стремительными – движения. Не в ресторане же…
Но гораздо больше ее занимал костюм, который она впервые надела сегодня. Юля сшила его без примерки, но он сидел прекрасно и вызывал у Али восхищение. На первый взгляд в нем не было ничего особенного. Узкая юбка цвета темной охры, темная же блузка – все это было почти и незаметно под пальто. Зато само пальто казалось Але образцом изящества и какого-то неуловимого очарования. Не слишком длинное, оно не доставало до верха высоких шнурованных ботиночек, и полы его распахивались при каждом шаге.
Но главное в нем было – цвет. Аля даже не знала, как его назвать – темно-лиловый, что ли?
«Фиалковый! – вдруг вспомнила она, как сказал однажды Венька о ее глазах. – Ну конечно, это же фиалковый цвет, и мне он должен идти».
Поверх пальто был повязан черный с проблесками воздушный шарф, который взлетал не только от каждого Алиного движения, но даже от ее дыхания. Маленькая черная вуаль спускалась с полей шляпки.
Все это действительно напоминало старинный костюм. Точнее, одежда была такой, какую Аля могла представить на барышне, жившей в начале двадцатого века. А вообще-то все, что было на ней надето для съемок, она с удовольствием носила бы хоть каждый день, так чудесно оно смотрелось. Даже вуаль на шляпке была только похожа на настоящую вуаль: не густая, она явно была предназначена не для того, чтобы скрывать лицо, а наоборот – чтобы привлекать к нему внимание.
Шарф Аля сама заколола серебряной с чернью заколкой, которую подарил ей недавно Илья. Заколка словно по заказу была сделана, точно под стать сегодняшнему костюму.
И вот Аля стояла на высоком, с выщербленными ступеньками, крыльце и смотрела, как готовят камеры, устанавливают лампы. Илья стоял поодаль и не принимал участия в общей суете. На Алю он тоже особенно не смотрел. Она не могла даже понять, о чем он думает. Ей показалось вдруг, что он просто наблюдает за происходящим, и она даже обиделась слегка на его равнодушие.
Вообще все, что происходило в этот день в парке Братцево, казалось ей странным, не совсем реальным. Резко очерченные голые деревья, синеватый дым внизу, над гудящей Кольцевой, серые клочья снега в низинах, туман в конце аллеи… И сама она в шляпке с вуалью, стоящая в непонятном оцепенении.
«Неужели так все и происходит, так и снимаются клипы?» – медленно думала она.
– Пойдем, Саша. – Венька дернул ее за рукав. – Грим сделаю, и начнем.
– Но ты мне объясни все-таки… – начала было Аля.
– Все объясню, – кивнул он. – Пока рисовать буду.
Грим он накладывал прямо на улице, зайдя только под навес над крыльцом и усадив Алю на вынесенный из особняка облезлый стул. Ассистентка держала зеркало перед Алиным лицом.
– Все просто, Сашенька, – говорил Венька, прикасаясь к ее лицу мягкими кисточками и чуткими своими пальцами. – Надо привлечь внимание к перчаткам. Выходит красивая девушка – ты то есть – из особняка. Серый день, тоска. Свет горит в одном окне, тусклый свет. Она с кем-то там навсегда простилась, понимаешь? Может быть, силуэт его в окне покажем, а может, равнодушной свечой обойдемся. Во всяком случае, она выходит, простившись навсегда. Останавливается на крыльце, не решается уйти. Запоминаешь? – спросил он, словно почувствовав Алину напряженную неподвижность.
– Д-да, – едва выдавила она.
Сердце у нее испуганно забилось от его рассказа. Вспомнился вдруг последний конкурс в ГИТИСе, Карталов, непонятный блеск его глаз под густыми бровями… И как она отказалась играть прощание.
«Да что же это? – со страхом подумала Аля. – Никуда, выходит, мне от этого не деться?»
– А перчатки при чем? – спросила она, чтобы что-то спросить.
– Вот! – усмехнулся Венька. – Зришь в корень! Не верти только головой, а то глаз криво получится. Перчатки при том, что, стоя на крыльце, ты попытаешься их надеть. «Так беспомощно грудь холодела, но шаги мои были легки. Я на правую руку надела перчатку с левой руки», – прочитал он. – Помнишь, конечно?
Аля кивнула, чувствуя, как у самой у нее все холодеет и замирает в груди.