Но в голосе поющего не было и следа печали. Жизнь кипела и бурлила вокруг, разрушая все преграды и сбрасывая с себя все, что мешало ей оставаться жизнью.
Аля быстро шла по улице Десантников, угадывая впереди силуэты трех кедров на фоне высоких звезд.
Она хотела сразу пройти к себе во флигель, но на мгновение замешкалась на развилке асфальтовых дорожек. Площадка перед домом, над которой струились с деревянных стропил виноградные лозы, была освещена. Несколько плетеных кресел стояло на ней, и Але показалось, что Глеб Семенович сидит в одном из них, рядом с кедром.
Поколебавшись несколько секунд, она пошла к освещенной площадке.
– Глеб Семенович! – негромко окликнула Аля, подойдя поближе и разглядев, что он действительно сидит в кресле-качалке. – Извините, можно я с вами посижу немного?
– Алечка? – Глеб Семенович удивленно выглянул из-за высокой спинки кресла. – Что так рано, то есть поздно, сегодня? Садитесь, садитесь.
Он качнулся в кресле и встал, предлагая Але свое место.
– Зачем вы встаете, я рядом сяду. – С этими словами Аля села в соседнее кресло, зачем-то вынесенное на улицу, хотя Глеб Семенович был один. – Просто освободилась пораньше.
– Винца выпьете? – предложил Глеб.
Тут только Аля заметила, что рядом с его качалкой стоит большая бутыль, а в ней золотится вино. В руке Глеб Семенович держал граненый стакан.
– А я не знала, что вы пьете, – удивилась Аля.
– Да что ж я, совсем божий одуванчик? – улыбнулся полярный летчик. – Выпиваю, конечно, в Крыму как не выпивать? Сейчас стакан принесу.
Прежде чем Аля успела сказать, что сбегает сама, он пошел в дом и через минуту вернулся со стаканом, но уже не граненым, а тонким, с серебристым ободком по краю.
– Вино хорошее, действительно домашнее, можете пить без опасения, – сказал Глеб Семенович, наливая вино.
– Да я и так здесь без опасения пью, – ответила Аля.
– И напрасно, между прочим, – заметил он. – Я вас забыл предупредить, чтоб вы на рынке поосторожнее были. Там домашнее вино хорошее с трудом найдешь – в основном с завода винный материал воруют. Что в него понамешано, сам черт не разберет. Говорят, некоторые даже резину паленую добавляют для дури.
– Надо же! – удивилась Аля.
– Так что имейте в виду на будущее, и Максиму скажите. Я вас лучше с одним виноделом здешним познакомлю, у него и будете брать – все сорта, и без обмана!
– Да я не знаю… – сказала Аля. – Не знаю, как насчет будущего… Я, может быть, уеду скоро. Придется уехать, – пояснила она.
Ей действительно показалось, что придется уехать. Неизвестно, что взбредет в голову Серому после ее выходки, – зачем искушать судьбу?
– Что так? – спросил Глеб Семенович, но, не дождавшись ответа, не стал повторять вопрос. – Жаль, честное слово. А я уж было к вам привык.
– Я тоже, – засмеялась Аля. – Да, может, и останусь еще, это я так сказала, Глеб Семенович, я и сама еще не знаю.
– Вы чем-то взволнованы, Алечка? – спросил он. – Если вам неловко отвечать…
– Почему же неловко? Вам – ловко, – ответила Аля; ей действительно легко и хорошо было разговаривать с ним, и ни тени неловкости она не чувствовала. – Наверное, сейчас немножко взволнована. Я в такой растерянности была все это время, в таком смятении – и вдруг мне показалось, что оно разрешилось, хотя я сама еще не понимаю, чем. И я, конечно, взволновалась немножко.
Аля говорила слегка сбивчиво, как пьяная, хотя сладковатое, с терпким привкусом виноградной косточки вино не слишком ударило ей в голову.
– С чем же было связано ваше смятение? – спросил он. – Извините, Алечка, это я по-старчески интересуюсь – мало ли… Все-таки жизненный опыт у меня не просто большой, но и разнообразный. Хотя в вашем возрасте над такими вещами принято смеяться.
– При чем тут мой возраст? – Аля пожала плечами, сиющими в свете лампы, над лифом открытого блестящего платья. – Я совсем не смеюсь… Оно не то что совсем уж прошло, смятение, оно и сейчас есть. Но как-то не так безысходно, что ли… Я просто не знала – кто я, что я… Что мне делать с собой, как мне жить. Глупости, в общем, – заключила она.
– Почему же глупости? – слегка даже обиделся Глеб Семенович. – Я, между прочим, вот уж двадцать лет сижу и думаю об этих глупостях, и все-таки дураком себя не считаю. А ведь мне в жизни, в отличие от вас, ничего уже в общем-то не предстоит. А в вашем возрасте такие размышления естественны! Должны быть естественны, – поправился он.
– Понимаете, – слушая уже не его, а себя, сказала Аля, – я хотела быть актрисой…
И, не замечая, как слово тянет за собою слово, она рассказала старому полярному летчику все, что могла рассказать о том странном, мучительном годе своей жизни, из которого она, как пуля, вылетела прямо на коктебельский берег.
