– Алька, погоди! – крикнул Максим и в два шага догнал ее. – Я все равно должен тебе сказать… Все равно хотел… Я из-за тебя только приехал. – Она видела, что он задыхается от волнения. – Только из-за тебя! Никаких дел стройотрядовских здесь нет, это я все выдумал. Я раньше не думал, что это все так серьезно… Для меня.
– Макс, – стараясь говорить как можно более ласково, произнесла Аля, – но для меня-то это совсем не так. Может быть, надо было тебе сразу сказать, но я же ничего плохого тебе не делала, потому и не говорила. Мне казалось, у нас с тобой очень простые отношения, легкие, и прекратить будет легко. Я же не виновата, если это не так… Что я могу сделать?
– Ничего не надо делать. – Максим смотрел на нее, не отводя глаз. – Алька, ничего… Но если вдруг когда-нибудь… Потом когда-нибудь… Ты же сказала – может быть. А может быть, что ты и ошиблась, может же такое быть! Тогда я…
– Ох, Максим, ну что ты говоришь? – поморщилась Аля. – Думаешь, я тебя буду иметь в виду как запасную площадку? Забудь ты меня лучше, ей-богу!
Она пошла по набережной, не оглядываясь и все убыстряя шаги.
Жить с мыслью о том, что Илья не знает номера ее телефона, что он прилетит в Москву и не сможет позвонить ей в ту же минуту, было для Али просто невыносимо.
Прожив с этой мыслью вторую неделю июля, она поняла, что больше не выдержит такого неопределенного ожидания. Да и сама она не могла позвонить ему домой: на визитке был обозначен только телефон офиса, а спросить домашний или мобильный она забыла в горячке их встреч и расставаний.
И Аля поехала на улицу Немировича-Данченко, хотя не совсем понимала зачем.
Она даже не сразу нашла эту улицу. Шла от метро по Большой Дмитровке и свернула направо, не дойдя до нужного поворота. Только пройдя метров сто по Козицкому переулку, Аля сообразила, что перепутала поворот – может быть, тоже от волнения.
За дверью его квартиры стояла тишина.
«Значит, не вернулся еще, – подумала Аля то ли с тоской, то ли с облегчением. – Он просто не вернулся еще, а если бы вернулся, обязательно позвонил бы. Он как-нибудь нашел бы мой телефон, узнал бы в деканате ГИТИСа, еще как-нибудь… И что за глупые мысли лезут в голову!»
Она хотела оставить ему записку в дверях или в почтовом ящике, но потом подумала, что ее может найти его мать, – и не решилась писать. Хотя что особенного было бы в записке, оставленной в почтовом ящике?
Аля совсем уж было подумала, что приехала сюда зря, как вдруг ей вспомнился другой летний день, когда она вот так же бродила вокруг этого подъезда, и ждала, и не знала, увидит ли… И смешная Бася Львовна вспомнилась, с ее тревогой за бомжей и Совет Федерации.
«На втором этаже, она сказала? – попыталась вспомнить Аля. – На втором этаже направо, точно!»
Она сбежала по лестнице вниз и позвонила в квартиру справа от лифта.
– Кто там? – раздалось за дверью. – Ты, Люся?
– Это не Люся, – громко сказала Аля. – Это Аля… Александра. Бася Львовна, вы со мной однажды разговаривали на лестнице, я к Илье Святых приходила, вы не помните, наверное…
Дверь тут же открылась.
– Почему же не помню? – Бася Львовна стояла на пороге и внимательно вглядывалась в Алино лицо в лестничном полумраке. – Я всех помню, с кем разговаривала. Проходите, пожалуйста. А я думала, это Люська с третьего этажа, – говорила она, идя впереди Али по коридору. – Она, паразитка, утятницу у меня брала, так я думала – принесла. Дождешься, как же! Завтра сама пойду заберу. До чего девка бесстыжая!
Квартира у Баси Львовны была такая же, как у Ильи – вернее, таких же размеров, с таким же длинным коридором и просторной кухней. Но вся она была заставлена таким количеством разнообразных предметов, что просто невозможно было представить: на что же употребляются все эти бесчисленные вещи и вещички?
– Мишенька, старый дурень, пошел на свой совет ветеранов, – сообщила Бася Львовна, когда, поддавшись на ее уговоры, Аля прошла все-таки на кухню. – Думает, он там большая шишка. Вот когда будут давать подарки ко Дню Победы, он тогда посмотрит, кому дадут часы, а кому цветочки и фигу с маслом.
Слова этой женщины оказывали на Алю просто поразительное действие! Может быть, даже не сами слова, а интонации или что-то еще, что и в интонации не умещается… Так было в их первую встречу, когда Аля в отчаянии сидела на ступеньках, так было и сегодня, когда, присев на венский стул, к сиденью которого веревочками была привязана вышитая подушечка, она слушала словоохотливую соседку.
Сегодня на Басе Львовне было серое шелковое платье в черный горошек, и причесана она была так тщательно, как будто собиралась в театр.
– Извините, что я вас побеспокоила, – сказала Аля, непонятно чему улыбаясь. – Вы не знаете, Илья еще не приехал?
– Почему не знаю – знаю, – тут же ответила Бася Львовна. – Не приехал, но вот-вот явится. Вчера Анна Аркадьевна заезжала за чем-то, она и сказала. Вы Анну Аркадьевну знаете? – словно мимоходом, поинтересовалась она.
– Да… в фильмах видела, – ответила Аля. – Я только хотела вас попросить… Когда он вернется, вы ведь его, наверное, сразу увидите?
