Декорацией клипа стала миниатюрная версия кроличьей норы. На кроваво-красном фоне двигались раскрашенная как зебра обнаженная девушка и парень, выкрашенный в красно-белые цвета. Клип получился непритязательный, но полный драматизма, со множеством крупных планов. Вокруг меня – в неизменной черной кепке, с ярко-красными губами и в темных очках – кружили белые птицы. Лицо у меня было напряженным, даже злым, и при монтаже Федор с помощью эффектов заставил изображение пульсировать в ритм с музыкой. В инструментальном проигрыше Гарик, весь в черном, с темными усами на белом лице, сидел за черным пианино, вокруг которого кружили белые птицы. Играл он одной правой рукой, тело и лицо были развернуты к камере, и смотрел он в нее, не мигая, как настоящий волшебный пират.
Федор – прирожденный режиссер. Как верховный Зевс он царил среди нас, божков меньшего калибра. Еще в детстве я слышала многочисленные истории о том, как актрисы влюбляются в режиссеров, что всегда казалось мне глупостью. Но тут я почувствовала, что влюбляюсь в Федора. И дело было не в том, что он был божественно красив – неотразимо привлекательным его делали талант, энергия и видение. На съемках он часто просто стоял за камерой, не говоря ни слова, и неотрывно смотрел на меня. Затем он подносил руку к лицу и смотрел на меня уже сквозь нее. Подходил ближе, еще ближе, пока мы не оказывались лицом к лицу друг с другом. Он протягивал руку, отводил у меня с лица прядь волос, и от этого жеста я просто таяла. Весь период съемок я сдерживалась, но в самом конце, когда он подошел ко мне, я уже не выдержала.
– Ты не хочешь меня поцеловать? – спросила я. Что он и сделал.
Так начался наш союз – творческий и профессиональный, а иногда и не только профессиональный.
Теперь, когда «железный занавес» окончательно рухнул, люди Запада устремились в Россию.
Из Америки первыми приехали миссионеры, одержимые страстью спасать людей, которых они в глаза-то никогда не видели. Однажды я открыла дверь и увидела четверых подростков – точь-в-точь таких же, как и мои фаны, время от времени появляющиеся у меня на пороге с просьбой об автографе или желанием подарить мне открытку или свежие фрукты. Эти же вместо просьб об автографе почтительно склонили головы и заговорили все сразу, перебивая друг друга:
– Мы так вас любим! Мы хотим только убедиться в том, что вы верите в Христа, чтобы не угодить в ад!
Мне стоило немалого труда сохранить самообладание и не расхохотаться от дикости происходящего.
– Религия – личное дело каждого, – сказала я им. – Делиться ею с другими нельзя.
Такое происходило еще пару раз к полному моему недоумению, пока я не сообразила, что ребят этих отправляют в Москву американские миссионерские организации.
– Обо мне не беспокойтесь, – со вздохом сказала я, увидев на пороге очередную группу миссионеров. – Я верю в Бога, и человек я очень духовный. – И захлопнула дверь, прежде чем они успели и рот раскрыть.
Меня воспитывали отец-еврей и мать-католичка, и за ужином мы скорее пялились в телевизор, чем говорили о религии. О Боге я слышала лишь тогда, когда моя старшая сестра Ребекка была мною недовольна.
– Бог мой, Джоанна! – восклицала она, склоняясь надо мной всей своей высокой, стройной фигурой. – Да что ты творишь, в самом деле!
Я всегда верила в Бога, но для меня он не был частью той или иной официальной религии, не был связан ни с церковью, ни с синагогой. Он был скорее неким смутным чувством внутри меня или неуловимым мерцанием в бесконечном ночном небе.
Поэтому меня слегка обескураживали эти возникающие внезапно на пороге молодые люди, с чувством и страстью пытающиеся убедить уверовать в Бога просто потому, что они любят меня. В глазах их была тревога, даже страх от того, что произойдет с человеком, если он не примет принципы христианства. Но религия никогда не ассоциировалась у меня с тревогой и страхом. Духовность, как и музыка, должна вдохновлять и укреплять в людях надежду.
Зачастили люди и из организации
– Самый надежный способ предохраняться от болезни – всегда пользоваться презервативом, – повторяла я вновь и вновь.
