— В том, чтобы отправиться вместе с наследниками в почетную ссылку. Есть у меня один замок возле холодного моря… — граф прищурился, и его лицо стало похоже на морду хищной птицы. — Мы ведь, право же, не звери. Никто не желает проливать благородную кровь. Сам Хёрст тяжело болен, наследники его не вошли в возраст, сильных союзников у рода нет, а в металлах нуждаются все… Самое время проявить благоразумие. Вот только не знаю, способен ли на это Хёрст. Представляешь, этот болван объявил, что его дочь и наследница вошла в брачный возраст, это в девятнадцать-то лет… Когда я впервые выдал замуж Симону, ей было двадцать три, и то ходили самые неприглядные сплетни о причинах такой поспешности. А тут наследнице великого рода ищут мужа в девятнадцать, как крестьянке какой-нибудь… Очевидно, Хёрст надеется найти союзника. Вдруг какой-нибудь незнатный, но боевитый юноша соблазнится перспективой породниться с великим родом. Это может создать ненужные осложнения.
— Это все, конечно, очень познавательно. Но от меня-то в связи с этим что требуется?
— Ничего, Мих. Ты — целитель, вот и занимайся своим искусством. Но я слегка опасаюсь, что Хёрст или его прихвостни могут попытаться втянуть тебя в свои интриги. Потому и пытаюсь до тебя донести, что по существу все уже решено.
— Ну что же, — пожимаю плечами. — Решено так решено. Лишние проблемы мне тоже не нужны.
— Люблю смотреть отсюда, как они копошатся внизу, — говорит граф Нагель.
Мы с ним стоим на балюстраде, облокачиваясь о заграждение. Отсюда и правда открывается превосходный вид на парадный зал. Сотни разряженных в пух и прах кавалеров и дам прогуливаются по обширному помещению из конца в конец, образуют пары, кружки и группки и снова расходятся. Даже отсюда — и безо всякой Тени — явственно ощущается, как много в этой толпе зависти, двуличия и лицемерия. Удушающая атмосфера.
Различаю в толпе барона Рентха под руку с заливисто смеющейся Симоной. Барон чувствует мой взгляд, смотрит вверх — и его лицо перекашивается от ужаса. Он начинает кланяться мне, как китайский болванчик — сперва мелко, потом сгибаясь едва ли не вдвое. Морщусь и отворачиваюсь. Мстить ублюдку нет никакого желания, да, собственно говоря, и необходимости — стервочка Симона сделает это за меня. Барон в надежных руках. Симона тоже замечает меня, лукаво улыбается и подмигивает.
— Мелкие, подлые, никчемные создания, — вещает граф. — Носят имена своих великих предков, а у самих из жизненных достижений разве что пьяные соития с чужими супругами да порка слуг на конюшне. Кичатся высотой происхождения, часами меряются родословными — а любой из их великих предков проклял бы их, увидев, в какое ничтожество они впали.
С сомнением кошусь на графа и давлю порыв отодвинуться от него подальше. Вот вроде бы я должен быть благодарен старикану за прекрасные условия работы и щедрую оплату. Но сейчас уважения к нему не могу найти в себе при всем желании. Граф так рьяно обличает пороки соплеменников, прямо-таки пророк в огненной пустыне. А сам-то он чем может похвастаться? Какие такие подвиги он совершил? Удачно подкладывал красотку-племянницу в нужные койки? Наинтриговал, чтобы внуку на турнире достался заведомо более слабый соперник, а потом еще выстрелил этому сопернику в спину, чтоб уж наверняка? Вероломно убил собственного школьного друга?
Этот Сет был, наверно, наименее отвратным человеком на Танаиде; жаль, погиб за тридцать лет до моего прибытия. Вот с кем было бы интересно поговорить. Похоже, он был чересчур доверчив, наивен даже, но все-таки пытался привнести какой-никакой прогресс в этот парализованный, словно муха на клейкой ленте, мир. Хотя что толку? От Сета отреклись и друзья, и вассалы, и те самые низшие, которых он пытался сделать людьми. Теперь только полоумные сектанты призывают его на своих ритуалах, надеясь, что Знание будет дано им, как некая небесная халява. Будто обрести Знание — все равно что найти клад, просто протяни руку и возьми. Мечта Емели о том, чтобы сидеть на печи и все получать по щучьему велению, по своему хотению. Эти люди даже не пытаются улучшить свою жизнь собственными руками.
— А она все-таки пришла, — меняет тему граф. — Не побоялась. Храбрая девочка. Но глупая.
— Ты о ком?
— О дочери герцога Хёрста. Папаша ее не явился, сказался больным. Но он и в самом деле плох, его по лестнице в паланкине поднимали. Думал, признаться, у девицы не хватит наглости прийти. Однако вон она, видишь, в белом платье.
Костлявый палец графа указывает на стройную девичью фигурку. Дочь опального герцога стоит в одиночестве, вокруг нее что-то вроде зоны отчуждения. Спина прямая, головка гордо вздернута, губы упрямо сжаты. Хорошенькая девушка и, по всей видимости, с характером.