Какой-то отголосок внутри другого времени, другого места. Полуночные страхи и мягкий голос: давай, Люси, посмотри. Посмотри в лицо тому, что тебя пугает, и оно потеряет свою власть.
Я открываю глаза. Но на этот раз все не так, как тогда, под кроватью.
Этот страх реальный. Он смотрит на меня. Огромные светло-голубые глаза горят смертью и торжеством.
Я резко сажусь в постели, сердце безумно колотится о ребра. Ужас такой реальный и сильный, что я зажигаю лампу и натягиваю одеяло до подбородка, но все равно дрожу как осиновый лист. Еще ни разу ни в одном из повторений этого ночного кошмара я не осмеливалась открыть глаза и увидеть своего преследователя.
Только у одного человека такие глаза.
Нико.
Я проклинаю страх, который разбудил меня, когда я была так близко, чтобы узнать… что? Кто был со мной? Что произошло потом?
— Как я выгляжу?
Кэм картинно поворачивается вокруг себя, демонстрируя костюм. В пиджаке и галстуке он выглядит на удивление неплохо, но моя голова занята другим.
Я хмурюсь.
— У тебя галстук перекосился. Оставайся дома, Кэм. Ты же не хочешь туда идти. — Умоляю его глазами.
Он поправляет галстук перед зеркалом у нас в прихожей, поворачивается ко мне.
— Что случилось, Кайла? Расскажи мне.
— Ничего. Просто там будет жуткая скукотища. Тебе необязательно идти, беги, пока еще можно.
Он смотрит задумчиво, словно понимает, что я пытаюсь что-то скрыть. Приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но из гостиной выходит отец.
— Вы двое отлично смотритесь, — говорит он.
Я без разговоров надела то, что мне сказали: шуршащее шелковое платье, к счастью, с длинными рукавами. Сидит неплохо. Дурацкие туфли на каблуках. Я такие вообще никогда не ношу, а сегодня мне, возможно, придется быстро бегать, и, если так, их нужно будет снять. От пистолета, пристегнутого к руке, по коже бежит озноб.
— Твоя мать еще не готова?
— Пойду, посмотрю, — вызываюсь я и поднимаюсь по лестнице. Стучу в дверь их спальни.
— Мам?
— Входи, — отзывается она.
— Ты как?
Она пожимает плечами, припудривая лицо.
— Ненавижу эти торжества.
— Почему? Они же устраиваются в честь твоих родителей и в твою честь. — Я повторяю официальную версию и внимательно наблюдаю за ней.
— Я так сильно скучаю по ним обоим. Но сегодня, здесь, чувствую себя марионеткой на веревочках. Это не в честь моих родителей и не в мою. Это в их честь.
— Лордеров?
Она приподнимает брови. Кивает:
— Может, пришло время обрезать ниточки.
Мама удивленно смотрит на меня.
— Может быть, — отзывается она наконец, тяжело вздыхая. — Если бы это было так просто…
— А разве ты не можешь просто сказать, что чувствуешь? Сказать правду? Разве не всегда нужно поступать так, как правильно?
— Знать, что правильно, а что неправильно, это еще не все, Кайла. Я всю жизнь жила, отсекая всякий вздор, отгораживаясь от политики, держась от нее в стороне. Заботилась о людях, которых люблю и которые рядом здесь и сейчас. — Она гладит меня по щеке, и боль ножом вонзается мне в сердце. — Если бы только все так делали.
— Может, иногда здесь и сейчас не так важно, как сделать то, что правильно. Может, люди, которых ты любишь, поймут. — Я понимаю, что слишком давлю, что она начнет задаваться вопросами. Но я не могу не сказать этого.
Она удивленно смотрит на меня:
— Может быть.
— Машина прибыла, — кричит отец снизу.
— Пошли, — говорит мама. — Пора.
Кэм провожает нас до машины.
— Еще не поздно передумать, — говорю я ему.
— Ни за что! Увидимся там.
Наш лимузин — государственная машина, как Нико и говорил, с флажками на капоте. Почетный эскорт из лордеров на мотоциклах спереди и сзади. Отец в благодушном настроении, болтает с Эми. Мама молчалива, глаза усталые, потухшие.
Я безмолвно молю ее: скажи правду. Сделай это! Не вынуждай меня убивать тебя.
Мы приближаемся к воротам Чекерса, и рядом со входом я вижу черный фургон. Служба безопасности. От страха все внутри сжимается. Сейчас они затащат меня туда, обыщут, найдут пистолет и посадят под замок. Наверняка Коулсон не позволит мне пройти через эти ворота, не удостоверившись, что все в порядке, тем более когда он подозревает что-то. Когда не знает, выполню ли я наш договор.
Но, как и говорил Нико, наш лимузин и эскорт проезжают мимо охраны и въезжают в ворота особняка. Едем по Виктори-драйв — усыпанной гравием подъездной дороге, которая огибает лужайку с разбитой статуей.
— Видите это? — спрашивает отец. — Статуя греческой богини здоровья. Разбита вандалами во время мятежей. Их нашли, привезли сюда и казнили прямо на месте осквернения, а ее оставили как напоминание нам о том, за что мы боролись.
Казнили там, на траве. За разбитую статую? Лордеры на это способны. Решимость у меня в душе растет и крепнет.
