«Посещая одного из адъютантов императора, я увидел, как он детально наносит на карту территорию у бельгийской границы; он спросил меня, будут ли наши политики в Лондоне удивлены разделению прусской и английской армий и скорому продвижению к Брюсселю. «Мы можем сначала разбить Блюхера, а затем, — добавил он с улыбкой, — мы испытаем в деле вашего Веллингтона. Никто не сомневается в неустрашимой доблести английских солдат, но потеря 20 000 человек может заставить кое-кого в Лондоне побледнеть. Вы довольно бережливы в отношении собственной крови, хотя нельзя сказать, что вы столь же заботливы в отношении ваших друзей».
Похоже, что мистер Хобхаус счел эти замечания вполне уместными, поскольку на следующий день он присутствовал на смотре Императорской гвардии, который Наполеон устроил в канун церемонии Champ de Mai. Наполеон, пишет он в письме от 31 мая, стоял в тени Тюильрийского дворца; полки проходили мимо него под палящим солнцем, и Наполеон вдруг вышел вперед, чтобы тоже оказаться на солнце: «Очевидно, — говорит Хобхаус, — потому, что заметил, что он один был защищен от солнца».
На самом деле Наполеон, который родился в Аяччо, любил тепло и был необычайно чувствителен к холоду; не был он склонен и задумываться о чувствах других людей. Вероятнее всего, он вышел вперед, просто чтобы погреться на солнце. Его почитатели, однако, любили приписывать возвышенные мотивы малейшим его движениям и были готовы восхищаться тем, что они принимали за жест учтивости, который вряд ли заметили бы у другого.
В назначенный для Champ de Mai день, 1 июня, утро было ясным, на небе — ни облачка, и войска очень рано стали занимать свои места на плацу. В тот день должно было состояться торжественное объявление Acte additionnel, и войскам предполагалось раздать императорские знамена, увенчанные медными орлами[80]. В то утро в Journal de l'Empire[81] были опубликованы результаты плебисцита, согласно которым 1 288 257 граждан проголосовали за и 4802 — против новой конституции[82]. Однако проголосовать должны были 5 000 000 граждан, и многие не были склонны бросить на полдня свои дела ради того, чтобы проголосовать, в то время как другие, боясь репрессивных мер, не желали ставить свое имя на бланке официального документа в тот момент, когда будущее вновь должна была решить война.
В центре Парижа улицы были переполнены людьми, желавшими посмотреть на церемонию. В десять часов императорский двор и члены правительства начали занимать отведенные им места на возвышении; прибыли кардиналы и епископы, выборные делегаты и важные гости разыскивали свои места. Флаги лениво хлопали на теплом ветру, в то время как на плацу собирались 50 000 солдат, и их шлемы и штыки блистали на солнце; толпы людей со всех концов Парижа вливались на отведенные для них места.
Залп из ста орудий, изданный батареей, размещенной на террасе дворца, возвестил о выезде императора из Тюильри. Этим, однако, не закончилось, ибо на салют должны были отозваться эхом пять других батарей, расположенных у моста через Иену, у Дома Инвалидов[83], на высотах Монмартра, в Шато де Венсанн и на самом Champ de Mars (Марсово поле — фр.), где должна была состояться церемония. Получалось, что каждый залп производился из шести сотен орудий, а в тот день залпов должно было быть произведено немало. Champ de Mai, несмотря на мирное название, стало огромным военным шоу, признаком прогресса и развития военного дела, которое в восемнадцатом веке в Европе, словно бы по некой договоренности, было довольно ограниченным. Война, которая когда-то являлась заботой маленьких профессиональных армий, ныне вовлекала в себя целые нации, и Наполеон полагал, что его подданным понравится грохот орудий, что они почувствуют себя воинственно и продемонстрируют ему свой энтузиазм.
