Архиепископ почтительно преклонил колена перед Наполеоном, держа в руках Новый Завет, на котором император поклялся соблюдать конституцию. Но что пользы в конституции, как бы либеральна она ни была, если никто не мог заявить о своем желании жить в мире? Вновь послышались крики «Vive l'Empereur!», и некоторые отважились крикнуть: «Vive Marie Louise!» («Да здравствует Мария Луиза!» — фр.). Наступило неловкое молчание, которое было быстро нарушено солдатами: они замахали мечами и закричали: «Vive l'Emperatrice! Vive le Roi de Rome! Nous irons les chercher!»
После торжественного служения благодарственного молебна Наполеон перешел со своей платформы на пирамидальное возвышение для раздачи орлов. Вновь зарокотали барабаны, оглушительно прогремели орудия. Император был вознесен высоко над землей, его маршалы и придворные располагались ниже на ступенях по всем сторонам пирамиды. Картина, как утверждает Хобхаус, была столь величественной, что не поддавалась описанию:
«Монарх восседал на троне, казавшемся пирамидой из сверкающих орлов, оружия и мундиров, увенчанной его собственным белым плюмажем, в окружении столь огромного числа солдат, что нисходящая масса выглядела как сплошное море голов. Этот человек и все происходящее вызывали у нас безотчетное восхищение сим зрелищем; оно не уменьшилось, когда блистающие, сколько хватало глаз, штыки, кирасиры и шлемы, и трепещущие флаги улан, и рев музыки возвестили о том, что картина начинает двигаться».
Войска маршировали взад и вперед, орлы шествовали перед троном.
«Доверяю вам орлов и наши знамена, — выкрикивал Наполеон. Поклянитесь, что умрете за них!»
«Клянемся!»
«Солдаты Национальной гвардии, клянитесь, что превзойдете самих себя в предстоящей кампании и скорее погибнете все до последнего солдата, чем позволите чужакам прийти сюда и диктовать свою волю нашей стране!»
«Клянемся! Клянемся!»
Войска маршировали вперед и назад в превосходном порядке, Императорская гвардия — справа налево, все остальные — слева направо. Их сливавшиеся в одно целое крики «Vive l'Empereur!» создавали не меньше шума, чем орудия, и имели не намного больше смысла, поскольку были выражением той иллюзии, что Наполеон — полубог, а его враги — дьяволы, которые будут повержены их мечами. Маршируя тысячами с удивительной точностью под гром барабанов и рев орудий, они казались ужасной и несокрушимой силой. Именно на этот эффект и был рассчитан парад, он был спланирован так, чтобы внушить уверенность, и даже сам Наполеон усмотрел в нем предвосхищение победы.
Люсьен Бонапарт назвал эту сцену великолепной и опьяняющей. Но, пока его честолюбивый брат растворялся в созерцании своего триумфа, его одолевали совсем другие мысли: «Это могло бы быть таким подходящим моментом для отречения в пользу сына!» — говорил он впоследствии.
Фуше был того же мнения и сказал Гортензии во время церемонии, что «император только что упустил прекрасную возможность. Я убеждал его отречься сегодня. Если бы он сделал это, его сын правил бы, а войны бы не было».
Во время грандиозного парада орлов гражданские сановники и другие зрители на ступенях, примыкающих к плацу, сидели на своих местах и откровенно скучали, поскольку все было устроено так, что им почти ничего не было видно. Только самые бесчувственные могли в тот момент не тревожиться о будущем; все были утомлены бесконечной церемонией и оглохли от залпов. Наконец они с облегчением увидели, что император сходит со своей пирамиды и собирается ехать обратно в Тюильри.
По окончании Champ de Mai Наполеону оставалось только отправиться в свою кампанию против Веллингтона и Блюхера. Люсьен Бонапарт вспоминает, что состояние его здоровья было неважным, и он отложил отъезд на несколько дней в надежде на улучшение. В начале июня он был в плохом расположении духа. Пришла новость о том, что в Баварии внезапно умер Бертье, и он долго сидел молча, глубоко подавленный. Бертье был его начальником штаба на протяжении всех лет правления и был рядом с ним во всех его победах; он безуспешно попытался вновь призвать его на службу и вместо него назначил начальником штаба маршала Сульта.
