«Музыка стихла, бархатный занавес убрали, и оттуда выплеснулась толпа людей и заняла места на ступенях трона. Это была делегация выборщиков империи, отобранная несколькими днями ранее из всех коллегий. Они заполнили собою целый пролет ступеней и были все вместе представлены императору».
После речи их представителя великий канцлер Камбасерес обнародует результаты голосования, и под рокот барабанов и блеск поднятых мечей глашатай объявляет конституцию принятой. Вновь гремит орудийный залп, и перед Наполеоном ставят маленький стол с пером и золотой чернильницей. Хобхаус продолжает:
«Великий канцлер положил на стол конституцию и передал перо принцу Жозефу, который в свою очередь передал его Наполеону. Император быстро и небрежно поставил свое имя под знаменитым документом ровно без десяти два пополудни. Стол убрали, и, развернув свиток, он обратился к огромному количеству собравшихся таким громким пронзительным голосом, что временами даже на наших местах можно было разобрать слова. Первые из них Empereur, consul, soldat, je tiens tout du peuple (Император, консул, солдат, со мной весь народ — фр.) — мы расслышали очень хорошо».
В своем ответе делегатам Наполеон представил себя как спасителя нации. Его отречение прежних лет было жертвой, принесенной в интересах Франции, а его возвращение с Эльбы было вызвано угрозой, нависшей над Францией. «Негодование при виде того, как завоеванные двадцатью пятью годами побед священные права презираются и попираются, мольбы оскорбленной чести и желание людей привели меня обратно к этому трону, дорогому для меня, поскольку он защищает независимость, честь и права людей».
У него были все причины, продолжал он, надеяться на долгий мир; вернувшись, к радости своего народа, он был озабочен единственно тем, чтобы дать ему конституцию по его желанию. Однако вскоре выяснилось, что европейские владыки намерены воевать с Францией. «Они думают расширить королевства Нижних стран путем добавления к ним укрепленных мест нашей северной границы и уладить свои споры, поделив между собой Эльзас и Лотарингию. Поэтому необходимо готовиться к войне».
Все было представлено так, как Наполеон хотел это видеть. Совсем недавно с удовлетворением заявив, что он не ангел, сейчас он взял на себя именно эту роль: он был ни в чем не повинен, зло целиком исходило от врага. Врагами Франции были «иностранные короли, которых я возвел на трон и которые обязаны мне сохранением своих корон». Франция была жертвой их агрессии, и положение было серьезным, но не опасным, если народ сплочен и тверд в достижении цели. «Пока французы сохраняют ту любовь ко мне, которую они не раз доказывали, ярость наших врагов будет бессильной».
«Французы, — закончил Наполеон, — моя воля совпадает с волей людей, мои права — это их права, моя честь, моя слава, мое благополучие неотделимы от чести, славы и благополучия Франции».
Последовали длительные аплодисменты, и бонапартисты и солдаты, которые это слышали, выражали свое одобрение особенно громко. Однако среди более разумных штатских многие были встревожены. Они пришли сюда в надежде услышать, что решение проблем страны найдено, а получили лишь пустые политические лозунги и обещание войны. Некоторые надеялись на обнародование хороших новостей из Вены, о примирении с Австрией и возвращении Марии Луизы, другие надеялись, что Наполеон объявит о своем отречении в пользу сына, устранив таким образом единственную причину войны. Он смог вернуться, обещая мир, и хотя сейчас он понимал, что его правление влекло за собой войну, он не собирался сдавать завоеванные позиции. Напротив, он подтвердил, что намерен удерживать контроль над народом, который должен воевать со всей Европой ради привилегии быть его подданными. Все это было хорошо для армии, которая жаждала завоевать Бельгию, отплатив за прошлое поражение; однако представители избирателей, которым предстояло вернуться в свои родные места, уныло думали о перспективах прекращения торговли, вторжении и мобилизации, и честь и слава Наполеона не казались им достойной этого компенсацией.
