Неревен явился в замок только к полдню. Люди набежали в покои советника, словно муравьи на баранье сало. Все только и говорили, что о ночном гадании и о смерти Марбода.
Все сходились на том, что торговец вел себя до крайности тонко, потому что если бы он просто отдал печать Арфарре, то Арфарру с торговцем, пожалуй, просто зарубили бы на месте. Ведь толпа в башне собралась не менее безумная, чем та, что сейчас бушевала на городских улицах, а на богов сеньорам было наплевать, – они только радовались драке с богами и бесами.
Но торговец вытащил откуда-то гнусную бумагу, которую подписал граф Най. Все, конечно, ошеломились, что старый граф якшается с торговцем против короля, и никто не вытащил меча в защиту графа. Не меньше десятка хулительных стихов висело сегодня утром на воротах его замка, и, прочитав подписи под этими стихами, бедняжка граф спешно уехал в свои поместья.
А сенешаля король арестовал, и тот в ужасе признался, что никакого сна не видел, а подобрал печать в королевских покоях и сговорился с графом Наем. Все испугались, что король скормит сенешаля гепардам или велит послать ему шнурок, но король сенешаля выпустил. «Без Арфарры я как без правой руки, а без моих воинов – как без левой,» – сказал король, и все поняли, что ни с одной из своих рук король не хочет расставаться. Да и то, с двумя-то руками споручнее, чем с одной, что дровосеку, что королю.
Завидев Неревена, учитель сделал ему знак и вскоре вышел один в розовый кабинет. Неревен рассказал обо всем происшедшем ночью.
– Я не знаю, – сказал Неревен, – жив ли Марбод Кукушонок, но зады илькуновой усадьбы выходят к речному обрыву и поросли ивняком. Проезжий спуск – совсем рядом. Кто-то босой вылез из воды и прошел сквозь кусты. На кустах остались белые шелковые нитки, под забором – следы крови. Утром хозяйка на рынок служанку не послала, пошла сама.
Неревен замолчал, вспоминая страшный обрыв под сгоревшим храмом и оголовки скал, торчащие из воды: да человек он или бес, Кукушонок?
Арфарра усмехнулся и велел позвать к себе чиновника из городской ратуши, томившегося в приемном покое.
Запись зафиксировала: на корабль взобрались двое: белобрысый парень и тот самый человек с обрубленными ушами, которого Ванвейлен видел на дамбе. Оба вора, очевидно, были профессиональными пловцами и водолазами. Они приплыли в грубых масках, с трубками-бамбуковинами. Расковыряли люк и спустились в трюм. Человек-обрубок вынул из ладанки на шее светящийся спутанный клубок и стал осматриваться. Его спутник поступил более основательно: извлек из кожаного мешка фонарь и зажег его.
Человек-обрубок углядел новую, недавно поставленную переборку посередине трюма и решительно стал взламывать дверь. После этого случилось нечто, чего воры не ожидали. В ухе Нишанова на пристани пискнул сигнал тревоги, а перед ночными гостями неожиданно предстал жирный дракон с красным костяным гребнем.
Дракон засопел, люди закричали. Человек-обрубок выронил свой клубок и кинулся на палубу. Его товарищ – за ним. Дракон не отставал. Парень запустил в адского зверя фонарем и прыгнул в воду. Фонарь пролетел сквозь голограмму, не причинив ей особого вреда, и зацепился за соломенную стреху, горящее масло разлилось по сухому настилу и запылало. Люди, появившиеся на корабле минут через десять, потушили пожар прежде, чем он наделал много вреда.
Клайду Ванвейлену по-прежнему хотелось оставаться посторонним. Клайду Ванвейлену ужасно не нравился Марбод Кукушонок. Но Кукушонок был не виноват в том, в чем его обвиняли.
– Мы должны помешать несправедливости, – зло и твердо сказал Ванвейлен.
– Во-первых, капитан, – резонно рассудил Нишанов, – вряд ли Кукушонок тут не при чем. Скорее всего, он ждал этих двоих на берегу. Иначе как он там оказался и зачем бросился бежать? Кроме того, он убил, из одного, заметьте, удальства, горожанина. Между прочим, у того осталось двое сирот и молодая вдова. В-третьих, мы не можем доказать, что Кукушонка на корабле не было, без ссылок на необычайное.
Ванвейлен, однако, заявил в ратуше:
– Я не убежден, что Марбод Ятун виновен в нападении на мой корабль и в суд на него не подам.
«Разумный человек, – подумал выслушавший его судья. – Боится связываться с Ятунами».
– Разумеется, – кивнул он и вручил ему повестку свидетеля.
– Разве, – удивился Ванвейлен, – у вас возбуждают иск, если истец не в обиде?
Он очень твердо усвоил на предыдушем суде, что, если истец или его род не подают жалобу на ответчика, то и суду не бывать.
Судья улыбнулся горделиво.
– Преступление совершено на городской территории. Это в королевском суде не понимают, что преступник наносит ущерб не одному человеку, а общему благу. Не хотите быть истцом – так будет истцом общее благо.
– Так, – сказал Ванвейлен. – Я правильно понял: если человека убивают в черте города, его судят присяжные, а если за чертой – то судят божьим судом. Если убивают в будни – наказание одно, в праздники другое; если убивают, скажем, свободнорожденную женщину, то платят сто золотых, а убивают вольноотпущенницу – пять золотых?
