Сто тайных чувств полностью

А потом она вдруг начала бранить Йибана Джонсона без всякой видимой причины. «Должна сказать тебе, что он жутко серьезный! Никакого чувства юмора! Так мрачно смотрит в будущее. Говорит, что Китай в беде, вскоре даже в Чангмиане будет небезопасно. А когда я пытаюсь рассмешить его, чуть-чуть поддразнить, он не смеется…» Весь день она бранила его, расписывая все его мелкие недостатки и пути их преодоления. Она так долго жаловалась на него, что я поняла, для нее он больше, чем друг.

На следующей неделе я наблюдала за ними: как они сидели во дворе, как он учился смеяться, как они поддразнивали друг друга. Я поняла: что-то происходит в сердце мисс Баннер, потому что мне приходилось подолгу допытываться у нее, что она чувствует.

Я должна сказать тебе что-то, Либби-я. Между мисс Баннер и Йибаном была любовь — беспредельная и вечная, словно небо. Она сама сказала мне об этом: «Я знала много любви раньше, но никогда не знала такой. Я любила маму и братьев, но это была трагическая любовь — та, которая оставляет тебя в горестном недоумении относительно того, что ты мог бы получить, но так и не получил. Я любила отца, но это была робкая любовь — я любила его, но не знала, любит ли он меня. Я любила своих бывших возлюбленных, но это была эгоистичная любовь — они давали мне ровно столько, сколько хотели получить от меня».

— А теперь я довольна, — сказала мисс Баннер, — с Йибаном я чувствую, что люблю и любима, люблю открыто, всей душою, ничего не ожидая взамен, получая более чем достаточно. Я словно падающая звезда, которая наконец обрела свое место в прекрасном созвездии и будет вечно сиять на небесах.

Я радовалась за мисс Баннер, но мне было жаль себя. Она стояла предо мною, рассуждая о своей величайшей радости, а я не понимала смысла ее слов. Я допускала, что подобная любовь — следствие американского чувства собственной значимости, и потому мы делаем разные выводы. Была ли эта любовь сродни болезни — многие чужеземцы заболевали от ничтожной жары или холода. Ее кожу теперь то и дело покрывал румянец, глаза светились каким-то особенным светом. Она как будто потеряла счет времени. «О, неужели уже так поздно?» — часто говорила мисс Баннер. Она казалась очень неуклюжей и просила Йибана поддерживать ее во время ходьбы. Даже ее голос изменился. Стал высоким и каким-то детским, а по ночам она стонала. Много долгих ночей. Я волновалась, не заболела ли она малярией. Но по утрам она была неизменно здорова.

Не смейся, Либби-я. Я никогда прежде не видела такой любви. Пастор и миссис Аминь никогда так не делали. Юноши и девушки из моей деревни никогда так себя не вели, по крайней мере на глазах у остальных. Это сочли бы постыдным — показывать, что ты думаешь о своем возлюбленном больше, чем о своей семье, о живых и о мертвых.

Я подумала, что любовь мисс Баннер была одним из американских излишеств, недоступных простым китайцам. Каждый божий день они с Йибаном беседовали по многу часов, склоняясь друг к другу, как цветы клонятся к солнцу. И хотя они говорили по-английски, я часто слышала, как он договаривал не законченную ею фразу. А потом он смотрел на нее, и она находила не высказанные им слова. Временами их голоса звучали так тихо и мягко, потом еще тише, еще мягче, и их руки соприкасались. Они хотели, чтобы их кожа передала тепло и жар их сердец. Они смотрели на мир во дворе: на священный куст, на листочек на кусте, на жучка, сидящего на листочке. Этого жучка он сажал ей на ладонь, и они зачарованно разглядывали его, словно это был не жучок, а какой-то заколдованный мудрец, явившийся, чтобы спасти этот мир. И я видела, что эта маленькая жизнь на ее ладони была словно любовь, которую она будет беречь вечно и не допустит, чтобы с нею случилась беда.

Наблюдая за ними, я многое узнала о романтике. Вскоре и за мной начали ухаживать — помнишь Зена, одноухого разносчика? Он был неплохой человек, не урод, несмотря на то что у него не было уха. Не слишком старый. Но я спрашиваю тебя: что романтичного в треснутых кувшинах и утиных яйцах?

Однажды Зен пришел ко мне с очередным кувшином. Я сказала ему:

— Не приноси больше кувшины. У меня нет яиц, нечем расплатиться с тобой.

— Возьми кувшин, — ответил он, — отдашь яйцо на следующей неделе.

— На следующей неделе ничего не изменится. Этот американский генерал-самозванец украл все деньги Почитателей Иисуса. Наших запасов еды хватит только, чтобы продержаться, пока не придет лодка из Гуанчжоу и не привезет деньги с Запада.

На следующей неделе Зен вернулся. Он принес мне тот самый кувшин. Только теперь он был доверху наполнен рисом. Наполнен любовью до самых краев! Была ли это любовь? Можно ли сказать, что любовь — это кувшин с рисом, за который не надо расплачиваться утиным яйцом?