Оказывается, у меня там халат был. Тут до меня наконец-то дошло, что он так и стоит с чашкой чая. И протягивает ее мне. Я ее приняла – больше из вежливости, чаю мне не особо хотелось. Отхлебнув, удивилась – он оказался еле теплым, да еще и с мятой и какими-то успокаивающими травами. Жажда взяла свое, и я осушила чашку. Наха молча поднял чайник – мол, как насчет добавки? Я благодарно протянула чашку, он налил еще.
– Какая ты у меня умница, – пробормотал он, пока я пила чай.
Ну что бы ему не оставить меня в покое? И таращится, и таращится, даже чаю спокойно не попьешь. Я отвернулась от него и сосредоточилась на вкусе жидкости в чашке.
– Я проснулся, а ты лежишь вся ледяная. И грязная, как не знаю что. Вся в… саже, что ли. Но от купания ты согрелась, ну и массаж помог.
Он кивнул на кресло, в котором мы сидели.
– Сесть-то все равно больше некуда было…
– А кровать на что? – пробормотала я, и меня снова передернуло.
Какой хриплый у меня голос, и горло першит. Мята пришлась весьма кстати.
Наха примолк, и на губах попыталась нарисоваться обычная злая усмешка.
– Кровать?.. О, с кроватью возникли бы некоторые трудности.
В смысле, трудности? Я заглянула ему через плечо и ахнула. От кровати мало что осталось. Ножки сломаны, рама разбита в щепки, матрас словно мечом рубили, а потом подожгли. На полу валялись перья, пух и обгорелые лоскуты ткани.
Пострадала, кстати, не только кровать! Панорамное окно пошло паутиной трещин – как оно не разбилось совсем, ума не приложу… Зеркало над трюмо разлетелось вдребезги. Один книжный шкаф опрокинулся, его содержимое рассыпалось по полу – но книги не пострадали. К огромному облегчению, я завидела среди них отцовскую. А вот второму шкафу не повезло – его перемололо в щепки, а книги разодрало в клочья.
Наха вовремя принял у меня чашку – а то бы я ее выронила.
– Придется звать кого-нибудь из твоих друзей-Энефадэ. Пусть наводят порядок. Слуг я не пустил, но не могу же я их вечно выпроваживать.
– Я… я не…
Я растерянно помотала головой.
Что произошло на самом деле, а что во сне? В памяти у меня отложились какие-то скорее метафизические, а не чувственные впечатления… Я помню, как падала. Но где дырка в потолке? С другой стороны, кровать-то… м-да… в щепки разлетелась кровать…
Пока я ошарашенно бродила по комнате, Наха молчал. Под подошвами домашних тапочек хрустели осколки и щепки. Я подняла осколок зеркала и посмотрелась в него. А он вдруг сказал:
– А ты не очень-то похожа на барельеф в библиотеке…
Я крутанулась на месте и впилась в него взглядом. Он улыбнулся. Надо же, я думала, он – человек. А оказывается… Он слишком долго и слишком странно жил. И слишком много знал, чтобы оставаться просто человеком. Наверное, он более походил на тех древних демонов, которые были наполовину смертными, а наполовину кем-то еще.
– Как долго ты знаешь? – спросила я.
– С нашей первой встречи.
Его губы скривились в горькой усмешке:
– Хотя, по правде говоря, это трудно назвать встречей…
В тот первый вечер в Небе он остановился и посмотрел на меня. Я совсем забыла про это – все смыл ужас погони. А потом в комнатах Симины…
– Ты хороший актер.
– Приходится совершенствоваться. Но тогда я не был до конца уверен. Зато теперь, когда проснулся и увидел вот это… – И он широким жестом обвел разгромленную спальню. – И тебя рядом с собой. Живую.
А ведь я не надеялась, что переживу ночь. Однако случилось то, что случилось, и мне придется теперь иметь дело с последствиями.
– Я – не она, – честно сказала я.
– Нет. Но держу пари: она – часть тебя. Или ты – часть ее. Я кое-что знаю о таких вещах…
И он провел рукой по непослушным черным кудрям. Сейчас они выглядели как просто волосы – а не завитки темного дыма, как в божественном ночном облике. Но я поняла, что он имеет в виду.
– А почему ты никому не сказал?
– А почему ты решила, что мне захочется кому-то сказать?
– Ну…
Он рассмеялся – правда, не очень весело.
– А ведь ты меня очень хорошо знаешь.
– Ты пойдешь на что угодно, лишь бы облегчить себе жизнь.
– Хм, а ты и впрямь хорошо меня знаешь.
И он плюхнулся обратно в кресло – оно почему-то стояло нетронутым среди разгрома и разорения – и закинул ногу на ногу.
– Но если вы, миледи, настолько хорошо осведомлены, то должны представлять, почему я никогда не скажу Арамери о вашей… м-гм… уникальности.
Я отложила осколок зеркала и подошла к нему.
– Объясни, что ты имеешь в виду, – приказала я.
Потому что я могла жалеть его – но лишь жалеть. Не любить.
Он покачал головой, словно отчитывая за поспешность.
– Я тоже хочу обрести свободу.
Я непонимающе нахмурилась:
– Но если Ночной хозяин вырвется на волю…
А что произойдет со смертной душой, погребенной в теле бога? Она уснет и никогда более не проснется? А возможно, какая-то часть ее останется жить – искрой сознания внутри чуждого разума? Или она просто прекратит существование?
Он кивнул, и я поняла, что эти и многие другие мысли занимают его уже не одно столетие.
– Он обещал уничтожить меня – если такой день настанет.
