Декарта замолкает, и лицо его поочередно отражает озарение, гнев и безнадежную покорность. Мне внятен ход его мыслей: Блистательный Итемпас устроил убийство Киннет. Дед закрывает глаза – возможно, в глубине души он оплакивает смерть своей веры.
– Почему?
– Сердце Вирейна было разбито.
Интересно, Всеотец замечает, что не отрывает глаз от Нахадота? Понимает ли, что можно прочитать в этом взгляде?
– Он хотел вернуть Киннет и предложил мне все, что я захочу, – в обмен на помощь в достижении цели. Я принял его плоть как плату за услугу.
– Как предсказуемо…
Мое внимание обращается ко мне, лежащей в объятиях Нахадота. Нахадот произносит над моим телом:
– Ты его использовал.
– Если бы я мог дать ему то, что он просил, то да, я использовал бы его, – отвечает Итемпас и совершенно по-человечески пожимает плечами. – Однако Энефа наделила этих существ свободой воли. Даже мы не можем заставить их свернуть с выбранного пути. Вирейн сам виноват – зачем просил?
Губы Нахадота кривит презрительная улыбка:
– Нет, Темпа. Я говорю о другом, и ты меня прекрасно понимаешь.
Поскольку я более не жива, а моя мысль не скована телесно, я вдруг все понимаю. Энефа мертва. Да, какая-то часть ее души и плоти не исчезла, но Камень – лишь бледная тень того, чем она когда-то была. А вот Вирейн принял в себя сущность живого бога. Я вздрагиваю, отчетливо сознавая: когда Итемпас явил себя в этом зале, Вирейн умер. Знал ли он, что к этому идет? Теперь понятно, почему он вел себя так странно…
Но до этого Итемпас мог подглядывать в щелочку за Нахадотом – как заправский вуайерист, одетый в чужую плоть и чужой разум. Он отдавал ему приказы – и наслаждался абсолютной покорностью. Он мог делать вид, что исполняет волю Декарты, и устраивать так, чтобы Нахадоту приходилось несладко. А Наха ничего, совсем ничего не подозревал.
Итемпас не меняется в лице, но что-то такое в его облике подсказывает, что он в ярости. Золотые глаза вспыхивают новым оттенком жидкого огня.
– Ах, Наха, любишь же ты устроить трагедию на пустом месте…
Он подходит поближе – и оказывается настолько близко, что окружающее его белое сияние вклинивается в черную, дымящуюся тень вокруг Нахадота. Там, где мощь одного сталкивается с мощью другого, исчезают и свет, и тьма, и не остается ничего.
– Ты так вцепился в этот кусок мяса… – брезгливо говорит Итемпас. – Можно подумать, она что-то значит для тебя.
– Она значила для меня очень многое.
– Да-да-да. Конечно. Она была сосудом. Я знаю. Но она отслужила свое. И она своей жизнью выкупила твою свободу. Ну как, соизволишь забрать награду?
Медленно-медленно Нахадот опускает мое тело на пол. Я чувствую, как закипает в нем гнев, но никто вокруг ничего не замечает. И даже Итемпас выглядит удивленным, когда Нахадот сжимает кулаки и со всей силы ударяет ими в пол. Вверх взлетают два фонтанчика кровавых брызг – это моя кровь. Пол идет зловещими трещинами, и некоторые рассекают даже стеклянные стены – к счастью, они лишь покрываются паутинкой, а не раскалываются. Пол и стекла устояли, а вот постамент в центре зала – нет. Он разваливается, и Камень падает – какое кощунство! – и катится по полу, осыпая всех блестящими белыми хлопьями.
– Больше, – выдыхает Нахадот.
Его кожа тоже идет трещинами, и они все расширяются – его сущность рвется из тюрьмы тела. А когда он поднимается и поворачивается, с пальцев течет что-то очень темное – и это не кровь. Плащ за плечами бьется как тысяча маленьких смерчей.
– Она… была… больше, чем!..
Ему трудно подбирать слова – и немудрено, он прожил несчетные века, прежде чем разумные существа освоили язык. Возможно, он инстинктивно пытается обойтись без языка в важные моменты. Ему проще выплеснуть ярость в крике.
– Больше, чем сосуд! Она была моя последняя надежда! Моя! И твоя!
Курруэ – мое внимание скользнуло к ней против воли – делает шаг вперед и раскрывает рот, чтобы возразить. Чжаккарн хватает ее за руку – не смей, мол. Мудрое решение. Нахадот безумен, он сошел с ума.
Итемпас, кстати, тоже – он молча смотрит, как беснуется Нахадот. Глаза горят вожделением – да, это ни с чем нельзя спутать, он сгорает от страсти – хотя и готов в любой момент отразить атаку. Но как же иначе: несчетные эоны они сражались друг с другом, а затем дикое неистовство уступило иной жажде. А может, Итемпас слишком долгое время был лишен любви Нахадота и теперь готов принять от него взамен все, что угодно, – даже ненависть.
– Наха, – нежно произносит он. – Посмотри на себя. Все это – ради какой-то смертной?
И он вздыхает, осуждающе качая головой:
– Я отправил тебя сюда в надежде, что среди пакостных творений нашей сестры ты осознаешь, что ходил путями неправильными. Но теперь я вижу, что ты просто привык к плену.
И он выступает вперед и делает то, что все присутствующие в зале сочли бы приглашением к самоубийству. Он дотрагивается до Нахадота. Очень быстро проводит пальцами по треснувшему фарфору Нахадотова лица. В этом жесте столько скрытой тоски, что у меня щемит сердце.
