И тут она разворачивается и зло смотрит на Нахадота. Как же я не узнала этот взгляд? Она же всегда так на него смотрела… Она глядит на Нахадота так, как моя мать, наверное, смотрела на Декарту. С горечью и презрением. Я могла бы заметить – и предостеречь остальных.
– Можешь ненавидеть меня за это, Наха. Но помни: если бы ты не носился со своей дурацкой гордостью и дал Итемпасу то, что он хочет, мы бы здесь не стояли. А теперь я отдам ему то, что он хочет, и он пообещал освободить меня за это.
Нахадот говорит очень тихо:
– Ты глупа, Курруэ, если думаешь, что Итемпасу нужно то, что собираешься дать ты. Ему нужна моя капитуляция – и более ничего.
И он поднимает взгляд. Я смотрю не глазами плоти, я во сне, это видение – но меня продирает дрожь. Глаза Нахадота – черное на черном. Кожа вокруг пошла трещинами, как у готовой расколоться фарфоровой маски. Сквозь трещины блестит нечто – не плоть и не кровь, а невозможно черное сияние, бьющееся в такт сердцу. А когда он улыбается, зубов не видно.
– Правда ведь… братец? – В голосе звучит эхо – словно оно гуляет в пустом зале.
И он смотрит на Вирейна.
Силуэт Вирейна вырисовывается на фоне рассветного солнца. Он оборачивается к Нахадоту, но смотрит в глаза мне. Мне, парящей в воздухе, наблюдающей мне. Вирейн улыбается. В улыбке сквозят печаль и страх, и из всех присутствующих лишь я вижу их и понимаю. Я знаю все – хотя и не понимаю как.
И тут, за миг до того, как нижний край солнечного диска отрывается от горизонта, я понимаю, что увидела в Вирейне. Две души. У Итемпаса, так же как у его брата и сестры, есть вторая личность.
Вирейн закидывает голову и истошно кричит, и из его горла фонтаном рвоты выливается жгучий белый свет. Он мгновенно затопляет комнату, и я слепну. Наверное, люди в городе внизу и в окрестностях видят эту вспышку – и гадают, что это. Наверное, они думают, что солнце спустилось на землю, и они правы.
В яростном сиянии я слышу согласный вопль Арамери – лишь Декарта молчит. Он это уже видел. А когда свет затухает, я смотрю в лицо Итемпасу, Блистательному Господину Небес.
Его портрет в библиотеке оказался на диво точным – хотя я вижу и важные отличия. Черты лица его совершенны – и даже совершеннее, чем на гравюре, – какая симметрия, какое идеальное расположение линий. В золотых глазах горит полуденное солнце. Волосы, как и у Вирейна, белые, но короткие и кудрявые – даже кудрявее, чем у меня. А кожа – смуглее, она матово-гладкая и безупречная. Надо же! Хотя, с другой стороны, чему я удивляюсь. Амнийцам такое, конечно, поперек горла. И я с первого взгляда понимаю, почему Наха влюблен в него.
В глазах Итемпаса – любовь, ответная любовь. Он обходит мое тело и расползающуюся из-под него лужу застывающей крови.
– Нахадот, – произносит он, улыбаясь и протягивая руки.
Даже в нынешнем бестелесном состоянии я дрожу от возбуждения – какие дивные переливы, какой чарующий голос! Итемпас пришел, чтобы соблазнить бога соблазнения, и пришел во всеоружии…
С Нахадота вдруг спадают оковы, и он поднимается на ноги. Но не спешит броситься в раскрытые объятия. Он проходит мимо Итемпаса – к лежащему телу. Труп с одного бока безобразно вымок в крови, но Нахадот опускается на колени и берет меня на руки. И прижимает к себе, бережно придерживая бессильно свесившуюся голову. По лицу его ничего невозможно прочесть. Он просто смотрит на меня.
Если он хотел оскорбить брата, у него прекрасно получилось. Итемпас медленно опускает руки, улыбка исчезает с его губ.
– Всеотец. – Декарта осторожно – трость упала на пол – кланяется, не теряя при этом достоинства. – Твое присутствие – честь для нас.
С разных сторон комнаты ползут шепотки: Релад и Симина приветствуют своего бога. Мне на них плевать. Я исключила их из поля зрения.
Мне кажется, что Итемпас им не ответит. Но он говорит, не отводя взгляда от спины Нахадота:
– Ты так и не передал сигилу, Декарта. Позови слугу – и мы завершим ритуал.
– Непременно, Отец. Но…
Итемпас смотрит на Декарту, и тот осекается под этим испепеляющим взором. Что ж, его можно понять. Однако Декарта – Арамери, и никакому богу не запугать его.
– Вирейн, – говорит он. – Ты был… его… частью…
Итемпас бесстрастно и молча глядит на собеседника, тот сбивается и смущенно замолкает. А потом бог говорит:
– С тех самых пор, как твоя дочь покинула Небо.
Декарта оглядывается на Курруэ:
– Ты знала?
Та с царственным величием наклоняет голову.
– Поначалу нет. Но однажды Вирейн пришел ко мне и открыл, что мое заточение в земном аду не вечно. Он открыл мне путь к спасению. Наш отец простит своих детей, если те докажут свою верность.
И она глядит на Итемпаса, и маска величия дает трещину – она тревожится, очень тревожится. Она знает, что Всеотец в любой момент может взять свое слово обратно.
– Но даже тогда я не была уверена – хотя и заподозрила что-то. Тогда-то я и решилась сделать то, что сделала.
– Но… это значит…
