– Сам не знаю, – снова вздохнул он – и в голосе почувствовалась застарелая усталость. – Для меня это ничем хорошим точно не кончится. К тому же флакончик обошелся мне в месячное жалованье. Я хранил его на случай, если понадобится попросить Релада об услуге.
Что ж, теперь я богата. И я взяла себе на заметку: не забыть послать Теврилу три таких флакона – нельзя же его оставлять без столь ценной вещи.
– И все же… почему?
Он долго смотрел на меня, видимо, не знал, что сказать в ответ. А потом – уже в который раз – вздохнул:
– Потому что мне не нравится, как они с тобой обошлись и обходятся. Потому что ты похожа на меня. Но вообще – я сам не знаю почему.
«Ты похожа на меня». Кто же я? Чужой среди своих? Он вырос здесь, с Главной Семьей его, как и меня, связывали теснейшие узы – и тем не менее Декарта никогда не будет считать его настоящим Арамери. А может, он имел в виду, что я, как и он, единственный честный и порядочный человек в этом мерзком дворце? Если, конечно, Теврил честный и порядочный человек…
– А ты знал мою мать? – вдруг спросила я.
Он искренне удивился:
– Леди Киннет? Вообще-то, когда она уехала с твоим отцом, я был еще ребенком. Я не очень-то хорошо ее помню.
– А что ты помнишь?
Он прислонился к краю стола, сложил руки на груди и задумался. В свете, который испускала непонятная гадость, облицовывавшая стены, его волосы сияли как начищенная медь – надо же, а ведь совсем недавно такой цвет мне показался бы крайне неестественным. Но теперь я жила среди Арамери и водила дружбу с богами. Мои представления о неестественном претерпели значительные изменения.
– Она была очень красивая, – наконец решился он. – На самом деле все члены Главной Семьи очень красивые – если природа обделяет их дарами, они восполняют их недостаток магией. Но в ней было еще что-то такое…
Он задумчиво нахмурился, пытаясь подыскать правильные слова.
– Она всегда казалась мне немного печальной. Не знаю почему. Я никогда не видел, чтобы она улыбалась.
А я помнила улыбку матери. Конечно, когда отец был жив, матушка улыбалась чаще, но иногда она и ко мне обращала веселое лицо. Я почувствовала в горле тугой комок и сглотнула. И покашляла, чтобы он провалился – не хватало еще слезу пустить.
– Думаю, она была с тобой ласкова. Ей нравилось возиться с детьми.
– Нет.
Лицо Теврила вдруг посуровело. Если он и заметил мою слабость, то оказался достаточно хорошим дипломатом, чтобы не подать виду.
– Она, конечно, всегда вела себя вежливо, но я в ее глазах был полукровкой, которого растили слуги. Было бы странно, если бы она относилась к таким, как я, ласково. Или даже с интересом.
Я нахмурилась – опять не сдержалась, опять у меня все на лице написано… Но… все равно странно. В Дарре матушка лично заботилась о том, чтобы дети прислуги получали подарки на день рождения и церемонии посвящения свету. Удушливым и жарким даррским летом она позволяла слугам отдыхать в нашем саду – там веяло прохладой. Она относилась к экономке как к члену семьи.
– Я был тогда еще ребенок, – вдруг добавил Теврил. – Если хочешь узнать больше, расспроси старых слуг.
– А кого? Не подскажешь?
– Да с тобой каждый охотно поболтает. А вот кто лучше всех помнит твою матушку – тут даже не знаю, что сказать.
И он красноречиво пожал плечами.
М-да, я надеялась вызнать побольше, но и так ничего получилось. Надо будет поразмыслить позже над его предложением.
– Спасибо тебе, Теврил, – сказала я и отправилась на поиски Релада.
В глазах любого ребенка мать – богиня. Она может быть милостивой и гневной, восхитительной или ужасной, но так или иначе – непременно любимой. Я уверена, что любовь к матери – самая великая сила во вселенной.
Моя мать. Нет. Не сейчас.
В зимнем саду дышалось тяжело – из-за влажности, и жары, и плывущих в воздухе густых ароматов цветущих деревьев. Над их вершинами уходил в небо шпиль – центральный и самый высокий. Вход в него терялся в лабиринте троп. В отличие от прочих башен, эта истончалась до нескольких футов в диаметре почти у самого основания, так что там не могли разместить ни апартаментов, ни покоев. Наверное, шпиль был чисто декоративным.
Если прикрыть глаза, можно не смотреть на дурацкое архитектурное излишество и представить, что ты в Дарре. Правда, деревья здесь неправильные – слишком тонкие и высокие и слишком далеко отстоящие друг от друга. В моих краях леса – густые, влажные и темные, как семейные тайны. Стволы оплетают лианы, а в листве и в траве кишат странные и пугливые существа. Однако звуки и запахи весьма похожи. Я стояла, вдыхала и вслушивалась, пытаясь унять тоску по дому. Но тут рядом со мной зазвучали голоса, и наваждение рассеялось.
И рассеялось, надо сказать, моментально – один голос принадлежал Симине.
Я не могла разобрать слов, но она подошла совсем близко. Стояла в нише, укрытой густыми кустарниками и деревьями. Выложенная белыми камушками тропа вела как раз туда и, возможно, ответвлялась в сторону ниши – чтобы спрятавшиеся в ней могли заметить приближающегося человека загодя.
