Иван Сергеевич сел за греби, но не притронулся к веслам – смотрел на кормчую. И вдруг увидел перед собой ту, которую обрисовывал когда-то Савельеву, выдавая собственные вкусы за вкусы Мамонта.
«Почему ты такая стерва? – думал он, улыбаясь. – Что у тебя, денег не хватает, семья большая? Провалишься – разорвут на две части! И защитить некому будет, дура…»
– Греби, Ваня, – сказала Августа. – Не думай ни о чем.
Он молча взялся за весла и плескал ими без всякого напора и интереса до лодочной станции. Надо было бы обдумать и прокрутить в памяти весь разговор с Савельевым, проанализировать, связать несвязываемые детали, но ничего не хотелось. Глядя на Августу, он чувствовал себя трижды обманутым, и если это возможно уже проделывать с ним, значит, все кончено. Голова не варит, нюх потерян, душа не чувствует – ленивый, старый кот, одним словом…
С тем же настроением он вернулся в особняк и оживился, лишь когда у дверей их встретил швед-переводчик, обеспокоенный долгим отсутствием Афанасьева, гуляющего без охраны. Иван Сергеевич с удовольствием обматерил телохранителя и попросил, чтобы его больше не давали. И если шведская охрана не может обеспечить ему безопасность, то он воспользуется своей собственной, но тогда придется покинуть особняк. Переводчик заверил, что охранник будет сурово наказан и что подобных инцидентов больше не повторится.
Охранник же и так был наказан: суровые фингалы синели под каждым глазом, что бывает от хорошего удара в переносицу либо при сотрясении головного мозга. Если бы Савельев захотел убрать Ивана Сергеевича, то сделал бы это давно и совсем несложно…
Он вошел в свой номер, где все уже было отремонтировано, побелено, заклеено, словно и не было ни трещин, ни выпавшей штукатурки. Сразу же закрыл дверь на ключ и лег в постель. Но и поуспокоившись, не мог собраться с мыслями. Лежал и тупо думал, что, когда в государстве беспредел, хочешь не хочешь, придется идти работать к шведам, связываться с авантюристами, со шпионками, работающими сразу на двух хозяев, ибо в искаженном мире и разрушенном обществе не может существовать ни одна стройная система, отлаженная правилами, принципами и законами. И что ему самому теперь придется чувствовать конъюнктуру и лавировать меж двух огней. Или стукнуть себя в грудь, наполненную чувством чести русского офицера, и уехать к себе в деревню во Владимирской области, чтобы копать грядки и подновлять быстро дряхлеющий дом.
Он опасался, что Августа может прийти к нему под предлогом обязательного стакана теплого молока на ночь и что он, не готовый еще лавировать там, где проявляются обыкновенные человеческие чувства, может взорваться, выставить ее и тем самым навредить делу. Августа же чувствовала его состояние, и в эту ночь он уснул без молока, которое в теплом виде терпеть не мог.
Но утром она принесла обязательный кофе в постель. И открыла номер своим ключом. Иван Сергеевич прикинулся спящим. Августа поставила маленький никелированный поднос на ночной столик и вдруг поцеловала ему руку, лежащую поверх одеяла. Он инстинктивно отдернул ее, вытаращив глаза.
– Варберг приехал, – тихо сообщила она. – Доброе утро!
И так же тихо выскользнула из номера.
Русинов еще раз обошел свою машину: притащили на буксире – так и не отцепленный от переднего крючка, чекерный трос валялся на земле. Он забрался в салон, осмотрелся – все на месте, кроме коробки испорченной тушенки, которую он выставил «снежному человеку». Достал из-под матраца радиомаяк, вынул его из свинцового футляра и спрятал назад. Пусть теперь Служба наконец вздохнет облегченно: Мамонт вновь появился в эфире!
Собаки, подняв лай, уже не смолкали, однако во дворе участкового была тишина. Русинова подмывало осторожно подойти к окну, тихо постучать, и чтобы открыла Ольга… Но он не знал ее окна, не имел представления о расположении комнат в том большом доме. Забравшись в машину, он отстегнул кровать и лег не раздеваясь. Через несколько минут собаки умолкли, стало тихо и спокойно.
