Он залез в амбар, разобрал все свои приспособления и рычаги и лег на матрац. Столько трудов приложил, чтобы вырваться на волю, а теперь приходится возвращаться, ибо ждать больше негде. Свежий ветер на восходе, врывавшийся сквозь дыру, знобил его, пока не взошло солнце. Однако все равно, скрючившись в позе эмбриона, он долго не мог согреться и, едва ощутив теплые лучи, тихо и незаметно уснул. А проснулся с испугом, что спал долго и за это время что-то произошло! Он прислушался – на улице тихий, знойный день и всего двенадцатый час. От жажды пересохло во рту, болела голова и чесалось изжаленное комарами лицо. Он осторожно выбрался на улицу; где-то трещала бензопила, доносились удары топоров – на другом конце поселка рубили дом. Он сходил на реку, напился и умыл лицо. Вдруг стало обидно, что о нем все забыли!
Не скрываясь, он подошел к дому участкового, постучал в калитку. Днем пес залаял лениво, без азарта. Калитка оказалась незапертой, и Русинов вошел во двор. «Уазик» стоял под навесом, а под ним, в холодке, лежала черная немецкая овчарка – точь-в-точь как у серогонов! Возможно, из одного гнезда, поскольку породистых собак в деревне заводят редко. Он взошел на крыльцо и постучал в дверь. На стук выскочил пес из-под машины и залаял сильнее. Надежда Васильевна вышла из сеней и отшатнулась:
– Это вы?! Опять вы?!
– Представьте себе! – с легким вызовом сказал Русинов. – Опять я!
– А где Сережа?.. Где мой муж? – чего-то испугалась она.
– Хотел у вас спросить. – Он развел руками. – Ваш муж меня арестовал, запер в амбар и забыл.
– Но он повез вас в Ныроб! Хотел везти…
– Не знаю, что он хотел, но сидеть под замком мне надоело, – заявил Русинов.
– Олю… не видели? – вдруг с опаской спросила она.
– Последний раз видел вчера ночью, – признался Русинов. – Потом пришел ваш муж…
– Не знаю, что и думать, – загоревала Надежда Васильевна. – Она ушла к вам и больше не возвращалась. А теперь и отец пропал…
– А вместе они не могут быть?
– Да нет… Зачем она поедет в Ныроб?.. – Она подняла усталые глаза. – Послушайте меня… Уезжайте, пожалуйста! Я даже ничего не скажу мужу. Вашу машину он исправил… Уезжайте, а?
– Не поеду. – Он решительно помотал головой. – Не уговаривайте.
Надежда Васильевна обняла себя, горько подперлась рукой:
– Как вы приехали, у нас начались несчастья… Вы же опытный и зрелый человек, а Оля – совсем молодая и многого не понимает в жизни. К тому же вы женатый, есть семья…
– Это неправда, – проговорил он. – Я один… Я давно один. Рядом никого и за спиной – никого. Хожу и оглядываюсь… Понимаю, я вам не ко двору. Вы боитесь меня, потому что я – Мамонт… Но я не желаю никому здесь зла! Можете в это поверить? Вот Ольга поверила!
– Потому что еще глупая и романтичная, – отпарировала Надежда Васильевна. – Простите, но мне кажется, вы умышленно этим воспользовались, в своих целях. Не знаю, что вы ищете, чего добиваетесь, но обманывать молодую девушку… Впрочем, что вам говорить? Вы уже и так принесли нам много несчастья. И принесете еще… Я вам должна сказать… У Ольги есть жених, суженый ей человек. Они обручены еще в юности… Прошу вас, уезжайте.
В ушах зазвенела пещерная капель. На прямых ногах он неуверенно спустился с крыльца – пес лаял злобно, открытая его пасть была рядом, обдавало руки собачьим дыханием. Он потянулся и погладил овчарку по голове, клацнули зубы возле пальцев – никого нельзя было в этом мире приручить, и сблизиться ни с кем невозможно. Пес огрызался и отторгал всякого, кто тянул к нему руку, и это горько осознавать, однако все было справедливо: мир существовал лишь потому, что умел защищаться…
«Повинуюсь року!»
Русинов долго бродил по песчаной чистой дороге между огородами и лесом, затем ушел на Колву, сел у самой воды, шумящей на перекате, и просидел до захода солнца. Можно было рассчитать и составить карту «перекрестков Путей», проследить полеты птиц, расположение звезд, можно было проникнуть нематериальной, бесплотной мыслью в глубину веков, можно было вырастить в космосе магический кристалл, способный чувствовать магнитное поле Земли, но ни разумом, ни какими иными средствами невозможно было познать стихию человеческого духа, замкнутого и обособленного мира, существующего параллельно земному и привычному. И когда пути их пересекались, возникало обманчивое чувство, что можно из одного перейти в другой, что он, этот иной мир, живет по таким же правилам и законам.
А он был сам по себе и бежал, как река, имея русло, берега, и никогда не смешивался, не растворялся, не уходил в песок.
«Человек бежит, вода бежит, а лодка плывет…»
Тут же на берегу он решил никогда не уезжать отсюда. Ну разве что под конвоем… Он присмотрел себе место за рекой, на самом мысу, и задумал поставить там дом. По своей природе он был вятский мужик и топор умел держать с детства, независимо от того, чем занимался и как прожил жизнь. Оттуда, с горы, он бы смог каждый день видеть этот загадочный параллельный мир и ее в этом мире…
