Когда дочери вернулись домой из школы, я взял себя в руки и поговорил с ними насколько мог спокойно, попытавшись представить новость в позитивном ключе, хотя лицо их матери красноречиво свидетельствовало об обратном. Саманта расстроилась сильнее, чем Шарлотт, поскольку она была достаточно взрослой, чтобы понять, как сильно все изменится. Я постарался убедить ее, что сделаю все возможное, чтобы ее жизнь оставалась стабильной. Шарлотт не проявляла интереса к разговору и играла с эластичным бинтом, то наматывая на запястье, то сматывая, занавесив глаза кудряшками. Немного погодя, Лесли спросила, есть ли у нее вопросы.
Шарлотт подняла круглую мордашку, встретилась со мной взглядом – я попытался прочесть выражение ее глаз, – протянула мне бинт и спросила только:
– Это твоя резиновая лента?
В этом была она вся! Она попыталась перевести разговор с темы, причиняющей всем столько боли, и, пока я тревожился о дочерях и о том, что их мир вот-вот рухнет,
Тем вечером, опуская голову на подушку, я чувствовал себя более умиротворенным, чем в предшествующие месяцы и даже годы. Возможно, я больше не полечу в космос, но попытаюсь прожить жизнь, о которой мне не придется сожалеть в старости.
Лесли осуществила одну из угроз, уехав с детьми, но в конечном счете наш развод, вопреки моим опасениям, не повредил моей карьере. Она до сих пор злится на меня за то, что я положил конец нашему браку. Однако, когда я начал встречаться с Амико, Лесли отнеслась к ней на удивление доброжелательно. Она не перенесла на Амико свою враждебность ко мне, как поступило бы большинство людей на ее месте.
Некоторое время назад Лесли и Амико обсуждали по телефону детали поездки Шарлотт, и Лесли сказала:
– Я хочу, чтобы ты знала: с тобой всегда было приятно делить родительские заботы. Мои девочки тебя обожают, поэтому и я тебя люблю.
Когда Амико завершила разговор, у нее были слезы на глазах. Она через многое прошла вместе с моей семьей, и услышать подобное признание было очень важно для нее. Я знаю людей, заявляющих после сложного развода, что лучше бы брака вообще не было и даже что они предпочли бы никогда не знать своих бывших. Со всей искренностью говорю, что никогда ничего подобного не испытывал. Лесли была важной частью моей жизни, и, хотя я хотел бы, чтобы отношения между нами были лучше, я никогда не жалел о решении жениться на ней и вечно буду благодарен ей за Саманту и Шарлотт.
Облаченный в скафандр весом 113 кг, я парю в американском шлюзовом отсеке, откуда медленно откачивается воздух. Лица Челла не видно, потому что мы втиснуты в пространство размером с микролитражку в странных положениях – он вверх ногами, головой на уровне моих ног. Я провел в скафандре уже четыре часа. На Челле единственный на станции скафандр сверхбольшого размера, потому что просто в большой он не влез. Вынужденный довольствоваться скафандром, который мне очевидно мал, я чувствую себя, как 5 кило картошки, всунутые в пакет на 2 кг. Я уже устал и взмок.
– Ты как, Челл? – спрашиваю я, уставившись на его ботинки.
– Отлично.
Челл подтверждает это короткой демонстрацией большого пальца, которую я едва могу увидеть сквозь нижнюю часть остекления шлема. Любой нормальный человек, находясь в шлюзовом отсеке, откуда откачивается воздух, испытывал бы неприятное чувство от тревоги до ужаса, но мы с Челлом долго тренировались перед этим, первым для нас, выходом в открытый космос, поэтому чувствуем себя подготовленными и доверяем оборудованию и людям, обеспечивающим нашу безопасность.
