„Дядя Портфель“ проживал в центре города, в одном из тех массивных и солидных зданий, что были построены ещё до Первой мировой войны. Этому дому повезло: он был не очень сильно разрушен в грозах следующей мировой войны, превративших Талабск в пожарище. В центре уцелели только древние храмы, старинные палаты да самые крепкие строения более поздних времён. Среди последних был и этот дом: к тому времени, о котором идёт речь, его уже заново обжили. Помню даже, что под маленьким декоративным балконом второго этажа красовались две кариатиды в виде Атлантов, поддерживавших его. Я, конечно же, спросил бабу Дуню, почему два этих каменных дяди так легко одеты — в набедренных повязках, и почему они должны мучиться под такой тяжестью. В ответ мне было кратко сказано: „Это — рабы!“ С тех пор я навсегда зрительный образ понятия „раб“ в моём подсознании остался именно таким: нагой мускулистый мужчина, согнувшийся под невыносимой тяжестью. (Года через два, когда я вновь оказался у этого здания, я испытал не меньшее удивление: „рабы“ уже исчезли из-под балкончика, — наверное, развалились от старости и от сырого северо-западного климата те две скульптуры. Но сам балкон, тем не менее, держался — и по сей день его можно там увидеть. Значит, решил я тогда, не рабы его держали. Значит, рабы не нужны. Вероятно, то был мой первый внутренний протест против рабства…)
А квартиру „дяди Портфеля“ по тем послевоенным понятиям можно было назвать вполне комфортабельной, благоустроен ной: две комнаты с высокими потолками, с широчайшими подоконниками больших окон. На потолке ещё оставались замысловатые узоры и вензеля лепных украшений, а в одной из двух комнат сохранился паркет, правда, местами обгоревший. А на кухне, которая служила и столовой, я впервые в своей жизни увидел газовую плиту. То стало для меня потрясением не меньшим, чем первое знакомство с электрической лампочкой: никак до меня не доходило, почему от зажжённой спички над железками большого белого ящика, взлетают несколько язычков пламени… А ещё мне пришлось испытать в этой квартире немалый и весьма неприятный конфуз, когда я не без пользы для своего малолетнего организма познакомился и с туалетом. Выйдя из него, услыхал жёсткий укор из уст жены „дяди Портфеля“, женщины очень внушительных размеров, чересчур толстой и круглой даже с точки зрения талабцев, в речи которых слово „худоба“ всегда означало то же, что и „хвороба“; эта бочкообразная тётя низким басовитым голоском возопила: „А почему не смыл за собой?!“ Что поделать? маленький деревенский житель никогда до того дня не бывал в „заведении“ со сливным бачком… Когда мне стало ясно, в чём состояла моя оплошность, даже уши мои запылали огнём стыда и смущения, не говоря уже о щеках. Но очень скоро я был отмщён за это своё моральное потрясение — сам отмстил, причём сам того не желая…
В большей из двух комнат этой квартиры на одной стене висели портреты Сталина и Ленина (кто они такие, я уже знал, несмотря на малолетство). С другой стены на своих последователей смотрели Маркс и Энгельс (о них мне ещё предстояло узнать). В центре комнаты стоял большой обеденный стол, а в углу — стол поменьше, зато на двух тумбах с ящиками в них. На нём лежали разные тетрадки, тонкие и толстые, а ещё стоял строй книг в тёмных твёрдых обложках. А ещё над столом и по стенам висели большие фотографии в красивых рамках… Сам „дядя Портфель“ отсутствовал, когда баба Дуня привела меня к нему в дом, он должен был прийти к обеду, да не один, и потому его массивная супруга накрывала стол не на кухне, а в этой комнате. Я же разгуливал по сохранившемуся паркету и время от времени вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть фотографии на стенах и обложки книг на столе в углу. (Ребёнком я, заметим, благодаря частым своим гостеваниям в домах ближних и дальних родственников рос не замкнутым и не робким, хотя и не капризным).
Заметив это моё любопытство, хозяйка на время отложила свои предобеденные хлопоты и провела для меня нечто вроде экскурсии по этой комнате. Чувствовалось, что эта толстая и не очень здоровая женщина в основном сидит дома, скучает по разговорам с людьми, а потому рада общению даже с малышом… Я для начала спросил её, нет ли картинок в толстых книгах, строем стоявших на столе. „Ну, что ты! — чуть ли не с испугом отвечала она, — это же Ленина и Сталина книги, самые главные для нас, самые серьёзные, а картинки только в детских книжках“. А на мой вопрос, нет ли у них в доме детских книжек, она развела руками и вздохнула: „Так и детишек у нас нету…“
