Принесли коробочку, подарок от благодарных пациентов. Ампулы в ней, конечно, с иероглифами, но и латиница тоже присутствовала. Экстракт надпочечников мы общими усилиями распознали. А вот и не знал я, кто и когда адреналин выделил. Моя вина, нашему эндокринному производству такое под силу, и очистка наверняка получше была бы. Но имеем что имеем.
— Ампулу в шприц, все сто микрограмм!
— Зачем? — спросила Вера.
— Продлить действие кокаина, конечно. Приступаем! И дай бог, чтобы давление падать не начало!
Поручик не кричал. Даже не стонал. Чуть дернулся только, когда игла со скрипом прошла между третьим и четвёртым поясничными позвонками.
— Господа, мы на месте, — сказал я, когда из иглы закапал ликвор. — Шприц!
Операция шла почти два часа. Провели ревизию, удалили селезенку, кусок подвздошной кишки. Гедройц была безукоризненна. Думаю, Трепову можно простить всё за то, что привел ее к нам. Профессионал высочайшего уровня. Имея такого зама, можно спокойно уходить в загул. Бурденко ассистировал, подавая инструменты молча, почти не мигая. Всё прошло как по нотам. Лихницкий, пока мы возились с животом, подлатал лицо.
Давление, конечно, падало. Как и сказала Гедройц, авантюра. Так только шок усугубить можно. Капали тот же кокаин в вену, атропином сердце разгоняли. Господь миловал, обошлось.
Когда всё закончилось, и я снял перчатки, в операционной повисла тишина.
— Поздравляю всех участников и пациента, — сказал я и вышел.
На выходе ждал адъютант. Бежал, не шел.
— Ваше сиятельство? — с надеждой спросил он.
— Жить будет, — устало ответил я. — Но пусть готовится к дополнительным операциям на лице — его восстанавливать придется долго.
— Благодарю, — он выдохнул с облегчением. — Разрешите откланяться?
— Езжайте с богом.
Адъютант замялся.
— Ваша светлость, позвольте забрать шлем поручика? Очень мало их, берегут прямо… Просили вернуть.
— Да, конечно. Не претендую.
Гедройц вышла, встала рядом со мной, и закурила.
— Не люблю громких слов, но это было… почти гениально.
— Придумал не я, только вспомнил. Да и вы сами понимаете, метод не для потока. Слишком велик риск осложнений, высокие требования к стерильности, точности укола. Короче, для избранных. Так что попробовали, запомнили, и продолжаем работать менее экзотическими способами.
Письма, что передали из Мукдена с новыми врачами, я отложил до вечера. После операционной — руки слегка потряхивало, мозги варились в собственном соку, будто каша в котелке. Изучать чужие мысли в таком состоянии — всё равно что пить портвейн после голодания: быстро в голову и надолго.
Сел у палатки, закутался в шинель, на коленях — кожаная папка. Вокруг тишина. Фельдшеры, отмыв операционную, разошлись, даже Гедройц куда-то пропала. Ладно, немножко отошел, можно приступить к корреспонденции.
Первое письмо — в тонком конверте. Почерк ровный и уверенный, женский.
Лиза.
Я сразу всё понял. По запаху. Какие-то духи, которые она постоянно использует.
'Евгений Александрович…
Я сожалею, что не успела проститься в Мукдене. Всё было слишком… запутанно. Я не хотела, чтобы между нами осталась неловкость. Я понимаю, что теперь всё иначе. Но если я могу чем-то помочь — пожалуйста, скажи. Я искренне…'
Я отложил письмо, глядя в темноту.
«Чем помочь?» — хмыкнул я про себя. — «Не мешать, Лиза. Один раз уже помогла — спасибо.»
И пусть звучит грубо, но так оно и есть. Хотел бы быть добрее, но после ада эвакуации по раскисшей грязи, после сортировки и двенадцати часов у стола — доброта во мне спит покрепче чем Белоснежка. Впрочем, завуалированные извинения засчитаны, беру следующий конверт.
Он без изысков, казенный, таких тут сотни. Почерк размашистый, лихой, с неожиданно выскакивающими вверх буквами. Макаров.
Улыбнулся. Жив-здоров, выписывается из госпиталя. Правая рука почти работает — спасибо мне и всей команде. Всякие разные новости, даже сплетни. Макаров подтверждает, что Алексеев висит на волоске, военные и флотские ждут высочайшего визита, в ходе которого все решится. Заодно и Безобразов тоже под раздачу попадет. Пустячок, а приятно.
Утро выдалось ясное, как по заказу. Сухая дорога, бодрый ветерок, солнце сквозь легкую дымку. Казалось бы — живи да радуйся. Только радоваться не тянуло.
Повозка скрипела терпеливо, как старый врач, которому опять велели выйти в ночное дежурство. Жиган, сидевший рядом, жевал что-то невнятное и смотрел на мир глазами человека, давно потерявшего интерес к его красоте.
Мы направлялись в тот самый полк, откуда прибыл поручик Волков. Проснувшись с утра, я вдруг понял — мне нужны были цифры. Иногда бумага говорит громче всех сирен. Как выяснилось, этот полк был единственным, в котором раздали каски. Вот мне и стало интересно, каковы же результаты испытаний.
