Я откинулся на спинку скрипучего стула и заложил руки за голову. Свершилось. Долго же они раскачивались в Петербурге. Но лучше поздно, чем никогда. Может, теперь мы будем воевать не только упрямо и героически, но и разумно?
Агнесс вопросительно взглянула на меня, видя, как изменилось мое лицо.
— Что там, Женя? Что-то важное?
Я протянул ей телеграмму.
— Очень важное, дорогая. Чрезвычайно. Кажется, у нас появился шанс, что эта война перестанет быть чередой сплошных глупостей и предательств. По крайней мере, на самом верху.
Подробности об отставке Алексеева узнать хотелось, но работа важнее. Никуда сплетни не денутся, а раненые уже начали поступать. Да и управление в ручном режиме неизбежно на новом месте: постоянно надо решать вопросы, что и куда деть, где кому и когда работать. Звукоизоляцию я оценил в прошедшую ночь. Когда не надо представлять, что все твои действия моментально становятся достоянием окружающих, это сразу приносит в жизнь нотку комфорта.
Мы с Михеевым как раз обсуждали размещение рентгеновского кабинета, пришел Бурденко.
— Извините, там двух раненых в психозе привезли, один очень возбужденный. Просят посмотреть.
— Идем.
На войне психические расстройства, можно сказать, норма жизни. Постоянный страх, грязь, кровь, смерть… Кто угодно сорвется. Психиатра у нас нет, но лекарства кое-какие держим: для временного облегчения хватает. Вошли в смотровую.
Ранения у обоих солдат были ерундовые, медсанбатского уровня. У одного — поверхностная рана от шрапнели на бедре, у другого — сквозное пулевое на предплечье. Но дело было не в ранах, а в их состоянии. Первый, по словам сопровождавшего их фельдшера, сидел на обочине дороги и монотонно раскачивался, что-то бормоча. Второй — лежал рядом с повозкой и отбивался от всех, кто к нему приближался, так что для его же пользы пришлось раненого связать.
Мы с Михеевым осмотрели их. Первый — невысокий, худощавый, с грязным лицом и воспаленными глазами, всё время монотонно твердил:
— Они идут… Они идут… Снова идут… Нас всех перебьют… Всех… Всех…
— Развязывайте, — кивнул я на второго, молодого чернявого парня.
Тяжело вздохнув, фельдшер наклонился над раненым, и тот сразу начал закатывать глаза, рычать и корчиться на полу. Его движения были резкими, порывистыми. Ко всему, он пару раз ударился лбом об деревянный пол.
— Пожалуй, пусть пока так лежит, — распорядился я. — Я займусь первым.
Подошел к сидящему.
— Солдат, слышишь меня? — спросил я, склонившись к нему. Тот раскачивался, не отрывая взгляда от пола.
— Как тебя зовут? Где ранили? — продолжил я.
— Они идут… снова идут… — шептал он, никак не реагируя на мои слова.
Легкое прикосновение пальцами к его зрачкам подтвердило: реакция замедлена, взгляд невидящий. В груди — учащенное дыхание. Влажные ладони. Гипергидроз. Сердцебиение неровное. Такие к нам попадали если не каждый день, то раз пять в неделю — точно.
А вот второй… Стоило нам подойти к нему, активность сразу усилилась: он начал извиваться и снова ударился лбом о пол.
— Дай ему нюхательную соль, — сказал я.
Фельдшер принес флакон, открыл, и поднес к лицу бьющегося солдата.
Тот мгновенно затих, поморщился, и тут же, как по команде, снова заорал и забился.
Я подошел ближе.
— Как-то не очень убедительно, — сказал я спокойно. — Любительский уровень. Так что попытка не засчитана. Жандармерия точно не поверит.
Солдат замер, плотнее зажмурив глаза.
— Продолжай, конечно, — сказал я, обойдя его сбоку. — Но учти, притворяться долго, особенно когда под постоянным наблюдением, не получится. Так что последний шанс у тебя признаться.
Он замер, дернулся, и открыл глаза.
— Простите, ваше сиятельство… — пробормотал солдат, теперь уже нормальным голосом. — Я… не могу больше… Страшно… Я думал, если… если с ума сойду, отправят домой… На всё согласен, только не туда! Христом-богом молю!
Ну вот куда его? Я после самострельщика, сданного жандармам, долго успокоиться не мог. Теперь этот. Маменькин сынок, совсем еще мальчишка. Смотрю на Михеева — тот изображает пристальный интерес к пятну на потолке. Правильно: я начальник, мне и решать.
— Ладно, — сказал я. — Могу взять санитаром. На испытательный срок. Одно нарушение — и марш обратно, на передовую. Ясно?
Он опустил голову и молча кивнул.
— Развязать, рану обработать, и в распоряжение главной медсестры Волконской. Я с Надеждой Андреевной позже поговорю. А этого, — я указал на первого, всё ещё безучастно качающегося, — в изолятор. Хлоралгидрат, полграмма внутрь три раза в день, наблюдение. Ну что, Александр Васильевич, займемся более привычными делами? Собирайте врачей, пойдем на обход.
ЛОНДОНЪ, 27 мая (9 іюня). ВЪ «Daily Mail» появилась сегодня спеціальная статья, подъ заглавіемъ «Набѣгъ Японіи на русскія владѣнія»; въ этой статьѣ разсказывается о тайной экспедиціи, отправляемой Японіей въ Камчатку и Беринговы острова, причемъ говорится, что Россія понесетъ вслѣдствіе этой экспедиціи убытокъ въ 15 милліоновъ рублей, лишившись богатыхъ тюленьихъ промысловъ.
Дикая расправа
