26 мая мещ. Марія Васильева Баберкина вмѣстѣ съ двумя малолѣтними дѣтьми проходила по Уланскому переулку, гдѣ её встрѣтила цеховая Вѣра Алексѣева Шамшенкова. Послѣдняя неожиданно набросилась на Баберкину, сорвала съ нея шляпу и, съ крикомъ: «японка, японка», стала изъ-за какихъ-то старыхъ счетовъ таскать её за волосы. Дикую расправу прекратилъ городовой. Полиція обо всёмъ этомъ составила протоколъ.
Вошли мы в ритм довольно быстро. Наверное, за неделю. Да и работали теперь примерно как эвакогоспиталь, то есть база фронта. Наличие рентгеновского аппарата вознесло нас на высший уровень. До госпиталя доходили большей частью сложные ранения, рутина застревала по дороге. Впрочем, этому обстоятельству я был только рад: врачи займутся серьезной работой и опыт будут набирать не в потогонке у стола, производя одну ампутацию за другой, а оперируя трудные случаи.
Сумасшедшие и самострельщики вместе с легкоранеными в госпиталь теперь попадали крайне редко. В разы меньше. Впрочем, команду для помощи по хозяйству Жиган сформировал давно, если надо будет, найдем возможность пополнить ряды желающих послужить отечеству чуть поодаль от переднего края.
Но попадался и самотек, как без этого. Даже лейб-медикам иногда приходится волею случая лечить людей простых и нетитулованных, что про нас говорить?
Сижу спокойно, пишу умное письмо профессору Оппелю. Владимира Александровича я знал давно, он был одним из слушателей Военно-Медицинской академии, отозвавшихся на призыв поехать на периферию бороться с сифилисом и прочей напастью. С тех пор он успел защитить докторскую и заматереть. И стажировку в Базеле пройти смог. А теперь он заинтересовался предложенной мною системой медицинской эвакуации и вступил в переписку по этому поводу.
И тут мысли о спасении жизней десятков тысяч солдат нагло прерывает аккуратный стук в дверь.
— Да! Входите! — крикнул я, откладывая ручку в сторону.
Ага, нашли самого молодого — Бурденко, и послали под танки. Знают, что когда я работаю в кабинете, лучше не беспокоить.
— Евгений Александрович, там полковника привезли, пулевое ранение живота. Просят в приемное.
— Николай Нилович, меня звание волнует мало. Можете в следующий раз не утруждать себя.
Но это так, ворчу просто. Моя очередь сегодня, никуда не денешься.
Даже на первый взгляд понятно — явно не рядовой. Их пачками отправляют, в сопровождение дают в лучшем случае фельдшера. А тут целых два поручика при участии штабс-капитана в группе поддержки. Впрочем, разговаривать я предпочел именно с медиком. От офицеров толку в этой ситуации нет.
— Что случилось?
— Полковник Михайлов был ранен сегодня утром при отражении атаки. На полковом пункте наложена повязка… — он взглянул на ходики, висящие напротив входа, — четыре часа назад.
Блин, надо было просто доставить раненого в медсанбат. Вместо этого наверняка устроили совещание, послали нарочного к старшим товарищам, ждали ценное указание, потом трясли его сюда, чтобы содержимое пробитого кишечника поувереннее заполнило брюшную полость. Зато доставили в элитный госпиталь. Молодцы.
— Показывайте.
Полковник лежал на носилках, лицо бледное, но решительное. Здоровый дядька. Наверняка любит поесть, подумал я, глядя на живот. Заметный такой, месяцев на семь тянет. Хотя сам раненый — не толстяк. Чтобы надуло от перитонита за столь короткое время — вряд ли. Ладно, вот фельдшер снимает грязноватые бинты. Отверстие чуть выше и левее пупка.
— Зовут вас как? — решил я наконец-то познакомиться поближе.
— Михайлов Илларион Кириллович.
— Живот болит?
— Конечно, — пробормотал полковник.
— Сейчас будет еще больнее, — пообещал я. — Но не надолго.
Введение зонда вызвало у пациента чувство радости, а врач получил информацию, что ранение проникающее. Симптомы раздражения брюшины — слабоположительные. Крови не так много, но плотное образование внутри не дает покоя. Полковник, видимо, прочитал мои мысли.
— Живот у меня… растет уже год. Пиво люблю. Думал — пора заканчивать…
— Показатели? — спросил я, не поворачивая головы.
— Сто десять на шестьдесят пять, пульс девяносто, температура тридцать шесть и девять.
Ага, давление держит. Уже легче.
— Готовить к операции. Пригласите доктора Гедройц.
— На перевязках, — ответил Бурденко. — Можно, я ассистировать буду?
— Почему нет?
Дальше всё по классике: пациенту наркоз, срединная лапаротомия, поиски повреждения. К счастью, пулю нашли в сальнике. Вроде и хорошо, но никто не отменял отдаленных последствий ударного воздействия.
— Ну что, Николай Нилович, глянем, что там? — спросил я Бурденко. — Подозрительный живот.
Ассистент только кивнул. Понятное дело, что вопрос риторический — оперирующий хирург все решает.
Ну что же… Этого следовало ожидать. Опухоль. Огромная, округлая, светло-желтая, с гладкой поверхностью, словно обтянутая тонкой плёнкой. На ощупь — мягкая, эластичная. Колышется. Никакой жесткой инфильтрации, никаких узловатых образований.
— Доброкачественная, — пробормотал я вслух. — Смотрите внимательно.
— Доброкачественная? — переспросил Бурденко, сдвинув брови.
