После рентгена ее повезли в процедурную. Пора начинать медикаментозное лечение. И пока готовили растворы, выкладывали на столик тарелку для определения группы крови (третья положительная, но проверять надо каждый раз), Агнесс зашептала — тяжело, сквозь одышку:
— Женя, ты же сделаешь всё, да? Не бросишь меня?
— Да. Обещаю.
Я наклонился и поцеловал ее в сухие горячие губы, будто подкрепил обещание печатью.
В коридоре крикнули, что снимки готовы. И я пошел на консилиум.
Аспен держал мокрую рентгенограмму перед включенным негатоскопом, не прикрепляя — так эмульсия могла стереться, за что-то задев.
— Что же, господин Аспен, расскажите нам, что вы видите, — привычным тоном модератора врачебных совещаний сказал Уитмен.
— На снимке наблюдаю неправильной формы тень в проекции средостения, смещение органов вправо, ограниченный очаг воспаления с тенью металлического тела в центре…
Старший хирург Аспен сообщал очевидное, но таковы уж правила консилиума: его участники должны получить полную информацию перед тем, как высказывать суждения.
— Ваше мнение? — спросил Уитмен.
— Инкапсулированное инородное тело с формированием абсцесса и подострого медиастинита. На это указывают не только данные исследования в рентгеновских лучах, но и состояние пациентки: истощение, высокая лихорадка, в настоящий момент тридцать девять и две десятых, одышка, достигающая тридцати четырех в минуту, артериальное давление…
Дальше я слушать не стал: понятно, что ситуация почти безвыходная. Оперировать сформировавшийся абсцесс в области средостения — хождение по минному полю. Достаточно даже не слишком резкого движения, а просто дуновения ветерка, чтобы тонкая стенка лопнула и гноем залило всё вокруг, приводя к катастрофе.
Аспен продолжал рассказывать об операционных рисках и прогнозе.
Я покашлял, привлекая внимание, старший хирург замолчал и посмотрел на меня. Остальные тоже.
— Господа, я настаиваю на экстренной операции. С вашего позволения, проведу её я. Мне нужны двое помощников.
Уитмен встал, кивнул.
— Ваш выбор, коллега, и мы принимаем его с уважением. Я дам необходимые распоряжения.
Дальше пошла рутина: ожидание подготовки операционной, переодевание, мытьё рук. Когда я вошел, Агнесс уже дали наркоз.
Она лежала с валиком под левой лопаткой, чтобы улучшить доступ. Аспен и Бирч обкладывали пеленками операционное поле — передне-боковая поверхность груди. Я посмотрел в пустой угол, где у нас всегда висела иконка Святого Пантелеймона, перекрестился, и сказал по-русски:
— Приступим, помолясь.
Ассистенты, наблюдавшие этот ритуал буквально накануне, даже не дернулись. У каждого хирурга свои предрассудки, и остальных это не беспокоит, лишь бы не мешало работать.
— Скальпель.
Я протянул руку, не поворачивая голову, и инструмент лег мне в руку. Начали.
Поначалу всё шло довольно рутинно — разрез, лигатуры, разведение рёбер расширителем. Когда вскрыли плевру, я услышал тихое шипение воздуха — ожидаемый пневмотракс. Легкое спалось и в нос ударил запах гноя. Под плеврой скопился мутный выпот. Ну да, медиастинит в полной красе.
Между перикардом и задней стенкой грудины почти сразу нашлось плотное образование. Вот и источник всех бед. Фиброзная капсула. С одной стороны, хорошо, что так, пойди воспаление во все стороны, а с другой… Нет, о таком лучше не думать.
— Вскрываем. Подготовить салфетки и отсос.
— Готово, — через секунду ответил Бирч.
— Начали.
Я осторожно вскрыл капсулу, и оттуда хлынул гной — густой, желтовато-серый. Тут же включился отсос, откачивая жидкость. На салфетку почти ничего не попало. Пара капель разве.
Пока рассекал капсулу, скальпель уткнулся во что-то твердое. Пуля. Сейчас мы её… И тут я понял, что не помню как по-английски сказать «пулевые щипцы». Вылетело из головы, хотя я точно знаю — специально учил названия всех инструментов.
Рука осталась протянутой, но я молчал.
— Что подать, сэр? — спросила медсестра.
— Подождите, забыл слово. Что-то для пули…
— Forceps bullet extractor? — предположил Бирч.
— Да! — крикнул я. — Дайте мне эту хрень, ради бога!
— Пожалуйста, сэр, — абсолютно спокойно ответила медсестра и дала мне пулевые щипцы.
Вот она, обросла уже фиброзной тканью, но форма видна. Такая же изогнутая, как в моём сне. Я бросил ее в лоток и она глухо звякнула, стукнувшись о металл.
— Сохранить на память? — спросил Аспен.
— Ради бога, проследите, что эту дрянь зарыли поглубже. Чтобы даже сами не нашли.
— Будет сделано, сэр.
— Промываем полость и готовим дренажи.
Теперь, когда у меня спросят, какая операция в моей карьере была самой главной, я смогу точно ответить. Симплон по важности остается далеко позади. Что-то отпустило, какая-то пружина ослабла. И я наклюкался. Начали еще в кабинете Уитмена, продолжил в ресторации яхт-клуба. Сначала с банкиром, потом еще с кем-то. Как хорошо, что рядом был Жиган! Смутно помню, как он волок меня до извозчика, потом раздевал в номере.
