Посмотрел вниз, на синие мигалки. Ни о чем не думая. Поежился. И знал почему. Даже не подумал, что ему это известно и думать об этом вообще не стоит. Оно глубоко сидело в нем, давнее знание. И не нуждалось в мысленных формулировках. Он неотрывно смотрел на патрульные машины, сердце сжималось и разжималось — душа пожимала плечами.
В бытность учителем он всегда стремился вытравить из ученических сочинений это вот «бла-блабла-запятая-подумал-он».
Но безуспешно. Дети, они искренне верили, что люди, оставаясь одни, постоянно держат в голове фразы «подумал он» или «подумала она». А потом эти головы, набитые всякими «подумал он» и «подумала она», сталкивались и производили фразы «сказал он» и «сказала она». Правда в том. что под безбожными небесами всюду, и в головах тоже, иврит невероятная тишь. Наша болтовня — всего-навсего эхо этой тиши. Сердце его холодно сжалось и разжалось. Сжалось и разжалось. Вдох, выдох. Как пульсирует синий свет!
Тут он услышал звонок. Потом удары кулаком по двери. Прошел на кухню, надел пальто. Прошел в спальню. А кто-то все молотил в дверь. Давид де Вринд снова сделал небольшой крюк, направляясь к окну. Выглянул наружу. Рукой не достанешь. Он сел на пол, закурил сигарету. Стук. Громкий стук.
Разок, наверно, не грех позволить себе депрессию. Мартин Зусман мог и потерпеть: он работал в Ноевом ковчеге. Был чиновником Еврокомиссии, гендиректората «Культура и образование», служил там в директорате «Информация», руководил отделом «Программа и мероприятия. Культура».
Между собой сотрудники называли свое ведомство только Ноев ковчег или коротко Ковчег. Почему? У ковчега нет пункта назначения. Он плывет по течениям, качается на волнах, стойко отражает бури и желает лишь одного: спасти себя и то, что несет на борту.
Мартин Зусман уразумел это весьма скоро. На первых порах он был счастлив и горд, что сумел добыть такую работу, тем более что не был направлен в Брюссель как END (Expert National Détaché, то есть прикомандированный национальный эксперт) ни какой-либо австрийской партией, ни властной структурой, нет, он подал документы прямо в Комиссию и выдержал конкурс, а значит, действительно был европейским чиновником, без национальных обязательств! Однако затем поневоле пришел к выводу, что в самой Еврокомиссии ведомство «Образование и культура» авторитета не имело, над ним лишь снисходительно посмеивались. Когда речь заходила об этом гендиректорате, аппаратчики говорили просто «Культура», «Образование» опускали, хотя именно в сфере образования были достигнуты заметные успехи, скажем разработка и реализация программы «Эразм». А когда говорили «Культура», то с таким оттенком в голосе, с каким уолл-стритовские брокеры говорят «нумизматика», хобби чудака-родственника. Но и среди общественности, коль скоро она вообще проявляла интерес, имидж «европейской культуры» котировался весьма низко. Мартин Зусман только начинал работать и еще почитывал газеты родной страны — типичная ошибка начинающих, — когда в Австрии прокатилась волна возмущения, поскольку, как писали газеты, австрийцам грозили «Культурой»: каждое государство — член ЕС имело право на комиссарский пост, правительство назначало некое лицо, а председатель Еврокомиссии выделял ему ведомство. После тогдашних европейских выборов, когда в ведомства назначали новое руководство, прошел слух, что номинированный Австрией комиссар получит «Культуру». Австрийское коалиционное правительство рассорилось, поскольку партия выдвинутого комиссара чуяла интриги партнера по коалиции, народ протестовал, австрийские газеты подогревали разлад и вполне могли рассчитывать на готовность читателей к негодованию: «Нам грозит „Культура“!» Или: «От Австрии отделываются „Культурой“!»
Подобная реакция кажется весьма удивительной, если учесть, что Австрия если и не «воспринимала» себя как «культурную нацию», то все же охотно себя так именовала. Правда, эта реакция вполне соответствовала имиджу и значению, какие «Культура» имела в европейской властной структуре. Имидж и значение зависели от размеров бюджета, каким распоряжалось ведомство, и от влияния на политические и экономические элиты. А у «Культуры» с тем и другим обстояло скверно. В итоге австрийский комиссар все-таки получил не «Культуру», а «Региональную политику», что вызвало ликование культурной нации. «Наш бюджет, — сообщали теперь австрийские газеты, — составляет 337 миллиардов!»