«Культуру» отдали Греции. Казалось бы, вполне естественно, если принять во внимание греческую Античность как основу европейской культуры, а с другой стороны, нарочито цинично, если сопоставить убыль демократии в Европе с рабовладельческим обществом греческой Античности; однако все обстояло очень просто: по причине своего уже нескончаемого финансово-бюджетного кризиса Греция пала ниже некуда, а потому возражать не могла, поневоле приняла то, что дали. Захудалое ведомство. Это была не миссия, это было наказание: кто не умеет обращаться с деньгами, тот и денег в руки не получит, вот и обойдется ведомством без бюджета. Гречанка-комиссарша, женщина амбициозная, энергичная, боролась за сильную команду, которой можно доверять и которая придаст ей в Комиссии хотя бы небольшой политический вес. Ей удалось залучить нескольких соотечественников, которые успели накопить опыт в аппарате Комиссии, имели хорошие связи с другими гендиректоратами и прекрасную репутацию, чтобы поставить их на ключевые посты в своем гендиректорате. Вот так и Фению Ксенопулу с повышением перевели из «Торговли» на пост руководителя директората в Ковчеге, где работал Мартин Зусман.
Фения не могла отклонить повышение. Если хочешь сделать карьеру в аппарате Европейской комиссии, надо доказать свою мобильность. Если не выказываешь готовности и отклоняешь предложение сменить круг задач, с тобой все кончено. И она перебралась в Ковчег и, планируя здесь-то и доказать свою мобильность, немедля начала стремиться к следующей перемене, причем с особым учетом visibilité[11]. Это опять-таки чрезвычайно важно для карьерного роста в аппарате: быть на виду, работать так, чтобы постоянно бросаться в глаза.
Фения знала, что такое лишения. Знала на собственной шкуре. И обладала той пламенной энергией, что нередко свойственна людям, душу которых вечно жжет убожество собственного происхождения и которые не могут от него отмежеваться, никогда, ведь душа-то всегда при них. При первой же возможности она снова и снова доказывала, что готова действовать. Когда ее подводили к двери и говорили: найди ключ — и через эту дверь выйдешь наружу, она усердно искала ключ, готова была терпеливо подпиливать все возможные ключи, чтобы в конце концов один подошел, но рано или поздно брала топор и разносила дверь в щепки. В итоге топор и стал ее универсальным ключом.
Мартин Зусман Фению терпеть не мог. С ее появлением рабочий климат в Ковчеге ухудшился. Она явно презирала работу, которую приходилось здесь выполнять, а одновременно невыносимо давила и подгоняла, чтобы эта работа стала заметнее.
Фения Ксенопулу спала хорошо. Сон для нее был частью физического самообладания, частью самодисциплины. Она подключалась ко сну, как к зарядному устройству. Сворачивалась клубочком, прижимала подбородок к груди. И вот уже заряжалась силой для боев следующего дня. Правда, спала без сновидений.
— Я храпел? — рано утром спросил у нее Фридш.
— Нет. Я спала хорошо!
— Как ребенок.
— Да.
— Нет, скорее как эмбрион.
— Эмбрион?
— Да. Судя по твоей позе. Она напомнила мне фотографии эмбрионов! Кофе хочешь?
— Нет, спасибо! Мне пора!
Она хотела на прощание поцеловать его и сказать «Думай обо мне!», но не стала, только кивнула и сказала: «Мне пора»…