Что Матек вылетел не в Стамбул, а в Краков, они узнали в тот же день. А что сведения, будто он на другой же день уехал в Варшаву, были ложным следом, выяснилось три дня спустя. Подтверждений у Матека не было, но исходил он из этого. А кроме того, знал, что, если через три дня не уедет, патеру Симону, его другу по семинарии, придется конфликтовать с собственной совестью. Симон приютил его в монастыре августинцев, веря, что Матеку опять необходимо время для размышлений и созерцания. Симон был абсолютно лоялен, Матек знал, что может на него положиться, но знал и что Симон никогда не поймет, что на самом деле он, Матек, прятался здесь, в монастыре, от церковного начальства. Они знали его контакты, так что совершенно ясно: начиная с четвертого дня Симон окажется у них на прицеле. Ясно и другое: какое решение Симон примет в конфликте между верной дружбой и обетом повиновения, который принес как священник. Все три дня Матек размышлял, обдумывал свое положение, копил силы. Но теперь пора покинуть монастырь. Есть два варианта: ехать дальше, останавливаться в дешевых гостиницах, где на регистрацию и документы смотрят сквозь пальцы, не пользоваться ни дебетными, ни кредитными картами, в общественных местах по возможности избегать камер слежения, не включать ноутбук. Тогда он станет как бы подводной лодкой, невидимой, необнаруживаемой. Правда, тогда у него нет и шансов выяснить, что именно пошло наперекосяк в Брюсселе, в гостинице «Атлант», и что они сейчас намерены с ним делать. Наличных хватит максимум еще на неделю. Неделя в подполье не улучшит его ситуацию и новой информации не принесет. Второй вариант — отправиться в логово льва! Он должен выяснить, что́ произошло и как обстоит с ним самим. А выяснить все это можно только в одном месте — в Познани. Они ведь не предполагают, что, уйдя в подполье, он двинет прямиком в центр. Это опасно. С другой стороны, если все пойдет наперекосяк, он может выказать покорность и напирать на то, что явился добровольно.
На прощание он обнял Симона, поблагодарил, пожал ему обе руки:
— Храни тебя Господь, брат!
Симон улыбнулся:
— Храни тебя Господь! И… доброго пути в Познань!
Вывести Матека из равновесия — задача не из простых. Он всегда держал ухо востро, учитывал все возможности, в любой ситуации был готов, как он думал, к любой случайности. Хладнокровный, будто солдат в четвертом поколении. Но такого он не учел. «Доброго пути в Познань!» — удар, который на миг оглушил его. Он глубоко вздохнул, поставил рюкзак на пол и сказал:
— Так ты знаешь…
Симон кивнул.
— …что я еду в Познань? Но я тебе не говорил.
— Тебя там ждут. И бояться тебе нечего.
— Что тебе известно, брат Симон? И почему ты ничего мне не сказал?
— Ты не спрашивал. Приходил на духовные практики, на общую молитву и общее молчание, приходил на трапезы, кроме ужина, и молчал, не только за супом. А в остальное время часами стоял на коленях в часовне перед Богоматерью Утешение. Если один из братьев спрашивает меня, я отвечаю, ты же не спрашивал.
— Но ты отвечал?
— Да.
— Тебя спрашивали обо мне?
Симон кивнул.
Матек смотрел в пол, потом медленно поднял голову. Увидел черную рясу Симона, черную кожаную опояску, черную моцетту[177], из ворота которой выступали серая шея и серое лицо Симона под черным капюшоном. Снова опустил глаза, посмотрел на собственные руки, тоже серые, уронил их, и они исчезли в иссера-черном сумраке над черным камнем пола в этом мрачном притворе. Потом Матек глянул Симону прямо в лицо. Губы у Симона были красные, словно он до крови прикусил их.
— Сейчас я спрашиваю тебя, — сказал Матек. — Что тебе известно? Что ты можешь мне сказать?
— У тебя было задание. Не знаю какое. Что-то пошло не так. Не знаю, что именно. Не по твоей вине. Тебя ждут. И бояться тебе нечего. Вот что я должен тебе сказать, если ты спросишь.
Матек посмотрел на Симона, кивнул, взял его лицо в ладони, притянул к себе и прижался ртом к кроваво-красным губам Симона. Кроваво-красное, единственное яркое пятно в этом помещении, которое в этот миг было космосом, а одновременно шлюзом в широкий мир.
Затем он вышел из монастыря на волю, грозную и находящуюся под угрозой.
После дней, проведенных в безмолвном сумраке за толстыми стенами, яркий свет дня поразил его как молния.
ГД «Сельское хозяйство» не откликнулся на межслужебное совещание по юбилейному проекту и никого не прислал. Организация юбилеев и торжеств никого в этом гендиректорате не интересовала, тем паче когда центральное место в торжествах займет отнюдь не выставка достижений европейской аграрной политики. Еще меньше «Сельское хозяйство» интересовало, что ГД «Информация», как нарочно, поручил подготовку торжеств «Культуре», этому «ковчегу в сухом доке», как однажды выразился Джордж Морланд. Слон знал, что на самом деле из мухи не сделать слона.
И теперь, как нарочно, именно Джордж Морланд из «Сельского хозяйства» после первых же происков Совета, принялся и в Комиссии плести сети, которые станут для проекта силками.