Кассандра записала в блокнот «Евростат», посмотрела на Мартина:
— Я ничего не хочу сказать, но почему тебе нужна именно статистика, именно число людей, которых однажды уже делали номерами?
Она расстегнула кнопку на манжете блузки, закатала рукав, написала ручкой на предплечье 171 185, протянула руку к Мартину.
— Что… Что это?
— Дата моего рождения, — ответила Кассандра.
Мартин Зусман часто работал до семи, до половины восьмого. И его не мучила совесть, когда в этот день он ушел из конторы в половине пятого. Ничего спешного не было, а обычные дела, которые, возможно, поступят в ближайший час, подождут и до завтрашнего утра. Дома шаром покати, ни крошки съестного, да он и не проголодался. Решил по дороге к метро выпить пива, в пабе «Джеймс Джойс» на улице Архимед. Там катили бронемашины. Он прошел немного дальше, к бульвару Шарлемань, там и по улице Луа тоже громыхали военные машины, чья коричневато-зеленая лакированная сталь словно бы поглощала свет вечернего солнца. Кругом солдатские патрули, полиция направляла автомобили в объезд и указывала прохожим узкие коридоры меж решетками ограждения, ведущие к станции метро, причем прямой спуск возле здания Совета был перекрыт.
Ситуация напомнила Мартину виденные когда-то фильмы, то ли «Зет», то ли «Пропавшего без вести»[129], и документальные ленты по телевизору. Телевизор он смотрел редко. Но когда бессонными ночами пробегал по каналам, останавливался всегда на исторических документальных фильмах, история интересовала его больше, чем беллетристика, особенно его увлекали исторические кинодокументы, старая кинохроника, а также любительские съемки, где-то найденные и вмонтированные в документальные ленты, меж тем как звучный голос многозначительно рассказывал об ушедших временах. Сейчас у него в голове мельтешили такие вот кадры: танки на Вацлавской площади после подавления Пражской весны, бронемашины на улицах чилийского Сантьяго после путча Пиночета, военные на улицах Афин после путча полковников, дрожащие кадры любительских фильмов на восьмимиллиметровой пленке и черно-белые эпизоды давних теленовостей, Мартин не мог отделаться от впечатления, что этот исторический материал проецировался сейчас на улицу, где он шел, и создавал виртуальную реальность, для которой ему’ недоставало только игровой консоли. Точно большие жуки, бронированные машины ползли по очищенной от транспорта дороге, немногочисленные прохожие жались к домам и решеткам, а потом исчезали, спускаясь в метро.
Мартин не боялся, помнил, что сейчас проходит консультативная встреча глав европейских государств и правительств. И это — сопутствующие защитные меры. Он зашел в паб «Джеймс Джойс», у стойки толпились, разговаривая, люди в костюмах, ослабившие галстуки. Happy hour[130].
По дороге домой в магазинчике на углу улицы Сент-Катрин он купил упаковку из шести бутылок «Жюпиле».
— Goedenavond.
— Bonsoir, Monsieur.
— Au revoir!
— Tot ziens[131].
Дома он снял брюки, тесноваты стали, он располнел, презирал себя за это, но ничего не предпринимал, в Брюсселе время измеряли не в годах, а в килограммах. Выкурил в рубашке и в трусах сигарету у открытого окна, пвтом сел в кресло перед камином, где стояли старые книги, зажег свечу, зачем? Затем что она была. Пил пиво, смотрел, кая в открытое окно залетали насекомые, искали пламя свечи, устремлялись туда и сгорали.
Для него это доказывало, что нет ни Бога, им смысла в творении, а значит, и самого творения. Ведь какой смысл создавать вид, активный только ночью, но в темноте ищущий свет — только затем, чтобы в нем сгореть? Какая польза от этих существ, какой вклад вносят они в утвердившуюся или желательную гармонию природы? Вероятно, прежде они еще успели размножиться, принесли потомство, и потомство это, как и они сами, весь белый день где-то дремлет, а с наступлением темноты выползает и ищет свет, который проспало, ищет лишь для того, чтобы из нелепого стремления к смерти тотчас закончить жизнь. В сумерках начинается полет в смерть. Они липнут к освещенным окнам, будто находят там пищу, будто так близко к свету находят не ослепление, а что-то другое, ну а если обнаруживают свечу или иной открытый огонь, то исполняют свое предназначение, устремляются в мгновенную смерть, то есть во тьму, из которой явились.
Комиссар Брюнфо решительно вышел на станции «Шуман», до «Мерод» не поехал. Между этими двумя станциями располагался Парк-дю-Сенкантене́р, то бишь парк Пятидесятилетия, в просторечии Юбилейный, и в этот лучезарный день он вознамерился совершить там полезную прогулку. Назначил себе этот пеший поход, потому что в метро им овладел гнетущий холодный страх — страх перед трубой, куда его задвинут в больнице. Времени достаточно, от нервозности он вышел из дома слишком рано.