— Наш отдел информатики, — сказал Филипп, — весьма неплох, кое-что мы можем, и я интерпретировал границу легальности очень вольно. Но не забывай: мы — брюссельская полиция, то есть технически никогда не выходим на самый передовой рубеж. Все усложняет система уровней секретности… как бы тебе объяснить? В общем, дело обстоит примерно так: если, к примеру, есть информация, вернее указание на информацию, которую, скажем, французские тайные службы считают необходимым хранить в строгом секрете, тогда наша Sureté de l’État[152], возможно, еще получит к ней доступ, но не полиция. При попытке взлома они, разумеется, мигом поднимут тревогу. Теперь представь себе, они заметят, что хакерская атака исходила от полиции. Ну, есть еще Европол, где полицейским службам европейских стран-членов надо бы сотрудничать и взаимно выручать друг друга. Но проблема в том, что взаимовыручка не работает. Каждое государство, конечно, хочет знать все о других, но само ничем делиться не желает. Все ссылаются на свои конституции — а чего только национальная конституция им, увы-увы, не запрещает. Иными словами, никакого движения, любая информация становится иголкой в стоге сена. Всегда есть некто, кому известно, где находится иголка, но кто знает, где этот некто, кому все известно? То бишь у нас два стога сена. Нет, сотни стогов, и в двух — по искомой иголке. Однако если удается их найти, значит, найден сейф, где хранится то, что нас интересует. Теперь этот сейф надо вскрыть. Если и это удается, тогда, открыв его, мы увидим новый сейф с еще более сложным кодом. Понимаешь, да? Вот тебе конкретный пример из практики: если произошел теракт, то на всех уровнях и на всех ступенях секретности за множеством запертых сейфовых дверей имелась вся информация, которая позволила бы предотвратить его. Но ее не свели воедино. Иногда мы узнаём это из газет. И тогда какой-нибудь министр внутренних дел в Европе вынужден уйти в отставку. Только вот в системе ничего не меняется. Напротив, если однажды на основе сведений секретных служб пытаются предотвратить теракт, но терпят неудачу, секретные службы вовсе не заинтересованы в том, чтобы о неудаче написали газеты, и дело исчезает. Покойник в номере гостиницы — это же не три десятка жертв от взрыва бомбы в аэропорту. Такую историю можно и нужно замять. Ведь секретные службы не заинтересованы, чтобы начали дознание и расследование и публично обсуждали, почему полицейский убивает туриста в гостиничном номере. Итак, мы добрались до дела «Атлант». Доказать я не могу, но на сто процентов уверен, что здесь замешаны секретные службы. Sûreté? Нет. И не SGRS[153]. Тут что-то покрупнее. Намного крупнее. Начали мы с восстановления твоего жесткого диска. Все, что хранилось в компьютере и было удалено, можно восстановить. Пусть даже документы удалили не из компьютера, а из центрального сервера. Ладно, это basic[154]. В общем, мы действовали таким образом. Необходимо не просто найти слабые места, через которые можно проникнуть в другие системы, сделать это надо так, чтобы твое вторжение нельзя было отследить. Пока мы двигались в бельгийской системе, все было относительно просто. Она мне более-менее хорошо знакома, я знаю наших людей, знаю, на чем им приходится экономить, при каких ограничениях и препятствиях они работают. И вот это типично по-бельгийски: полиция безопасности действительно не пожалела средств на шифрование своих документов, на меры безопасности и защиты от вторжений извне. Но забыла защитить мусорную корзину. Удаленное из центрального сервера понадает в центральную мусорную корзину, что вполне логично. Может, они на всякий случай хранят еще где-то копию, но до нее мне не добраться. Однако, попросту говоря, она лежит и в корзине. А в корзине можно покопаться. Ну не смешно ли? Они думали, их секретные документы заинтересуют атакующего извне, им даже в голову не пришло, что кто-то обыщет их мусорную корзину. Словом, мы действовали вот так. Наверняка есть слабое место, где мы добудем больше информации, не только, что именно было удалено и скрыто, но и кому это понадобилось и зачем. Не смотри на меня так. Сейчас все тебе скажу… скажу, что я думаю, ведь доказать ничего не могу. Мы в самом деле нашли слабое место. Взломать серверы секретных служб мы не можем, это все равно что пытаться зубочисткой открыть сейф. Но можем распознать сеть, какую они образуют, и если я правильно толкую все указания, то где-то в середине там сидит НАТО. Да. НАТО… Погоди! Слушай дальше: итак, в системе есть слабое место. И это сервер Познаньского архиепископства. Да, Познаньского. Как — что это такое? Это старейшая в Польше римско-католическая епархия. Туда сходятся кой-какие сведения от секретных служб, но в намного большем объеме оттуда идет информация в НАТО и сотрудничающие с ним секретные службы. Вот видишь! Тебе известно, что мне помогает Армин де Боор… добравшись до этого места, мы с Армином растерянно переглянулись, а потом Армин невольно расхохотался. «С ума сойти, — сказал он, — быстро вводи код доступа! Это одно слово, всего одно слово». — «Да, — сказал я, — но какое? Нам придется перебрать целую связку ключей». Он засмеялся и сказал: «Неужели не видишь? У них тут все проще простого, вводи „Judas“. Наверняка именно это слово католический патер сочтет подходящим». Однако «Judas», то бишь «Иуда», не подошло. «Минутку, — сказал Армин, — вероятно, по-польски Иуда пишется иначе». Он открыл программу-переводчик, и мы узнали, что по-польски это будет Judasz. Однако опять вышла осечка. Армин принес из холодильника пиво, мы выпили, и вдруг он сказал: «Ясно! Конечно, не Иуда. Они же не намерены ничего выдавать, они хотят все знать». Он что-то написал в переводчик, а потом ввел пароль — и дверь открылась. Пароль был «Bożeoko» — Око Господне.