— Око Господне?
— Да.
— Католическая церковь?
— Познаньское архиепископство. Так-то вот.
Эмиль Брюнфо застонал.
— Что с тобой? — сказал Филипп.
— Селезенка, — ответил Брюнфо.
То, что убийство в гостинице «Атлант» замяли не просто по решению бельгийского прокурора, что в этой игре каким-то образом было замешано НАТО, для Эмиля Брюнфо вправду оказалось чересчур. «Забудем об этом», — сказал он тогда Филиппу. «Забыть не могу, — ответил Филипп, — но делать больше ничего не стану».
«Больше мы к этому не притронемся», — сказал Эмиль.
«Да, не притронемся! Ты когда выписываешься? В следующее воскресенье в пятнадцать часов Клуб играет против Брюгге».
«Надо непременно пойти».
«И мы пойдем!»
В последующие недели Эмиль Брюнфо интересовался в первую очередь собственным здоровьем. То есть курил с угрызениями совести, пил «Дювель», а потом и любимое «Розе» бокал за бокалом лишь в порядке исключения, от «Мор сюбит» вообще отказался и, что бы ни ел, непременно среза́л видимый жир и отодвигал на край тарелки. Картофель-фри долго недоверчиво разглядывал, чтобы затем «только отведать», то бишь съесть всего-навсего две трети порции, такова была его диета, ведь улитки практически сплошной белок. Зато он чаще прежнего ходил пешком. Впрочем, через три недели комиссар полностью вернулся к давним привычкам и счел чувство освобождения и удовольствие, какие при этом испытал, явными признаками выздоровления. Вернулся на службу, получил назад свой жетон, служебный компьютер и уйму бумажной работы. Отчетов было больше, чем покойников, и Брюнфо с бодрым спокойствием находил это совершенно нормальным. Мегрэ заглядывал к нему в кабинет, зондировал в сумбурной болтовне, вправду ли Брюнфо забыл про убийство в «Атланте». Но как проверишь, забыл ли человек что-то, не напомнив ему об этом? Наивность Мегрэ очень забавляла Брюнфо, и он окончательно уверился, что вновь стал прежним. Нет, к этому делу он больше не притрагивался.
Только вот не мог совсем его бросить.
НАТО — для него вообще-то слишком уж круто. И он даже не представлял себе, как при всей осторожности сумел бы хоть что-нибудь выяснить в этом направлении. Но он знал имя жертвы, точнее три его имени, поскольку в гостиничном номере нашли три разных паспорта. Эти имена Брюнфо сразу же, как только получил дело в разработку, записал в карманный блокнот, и блокнот по-прежнему у него, его не удалишь, не сотрешь. Вдобавок комиссара занимал вопрос, какое отношение ко всему этому могла иметь католическая церковь или церковная епархия. С именами он дальше не продвинулся, ни одно из трех в полицейских базах не числилось, вообще не было зарегистрировано ни в каких европейских загсах или отделах прописки. Последнее могло означать только одно: все три паспорта — фальшивки. Для него и его возможностей — полный тупик. А участие Познаньского епископства? В своих заметках он всегда писал «ВАТ», сокращение от «Ватикан», так как не мог себе представить, чтобы католическое епископство сотрудничало с секретными службами без ведома Ватикана. Он мог лишь строить домыслы. И потому не лгал, когда дал понять Филиппу и не в последнюю очередь Мегрэ, что бросил это дело. Он ведь просто смотрел на пустые клеточки, как на сложное судоку, которое не может решить.
И вдруг такая неожиданность — именно в связи с этим делом Филипп вызвал его на кладбище. Очевидно, втихую он тоже продолжал копать и подцепил какого-то червячка.