Да и зря этот «видный деятель сибирского областнического движения» Америку идеализирует. Она тоже всякая. Что-то быть может и не плохо бы перенять, а от кое чего — избави Боже.
Стулья приставлены к столу так, чтоб посетитель мог положить локоть на столешницу. Для сведущего в полутонах отношений чиновничьей братии — это знак хорошего отношения. Потанин… Как его там? Миша предусмотрительно приготовил карточки на обоих «нигилистов» — читаю: Григорий Николаевич. Родился четвертого октября в один с моим Герочкой год.
Потанин служил переводчиком с татарского при западносибирском общем правлении в Омске. Должен понимать намеки. А вот второй, Николай Михайлович, сорок второго года — этот зеленый еще. Учить его еще и учить. Но энергии много. Живой. Глаза блестят, движения нервные, порывистые. Стул несчастный зачем-то от стола отодвинул.
Но старшего слушается. Потанину достаточно было легонько головой качнуть, и мебель немедленно вернулась на место. Это хорошо. Понятие о дисциплине у моих «заговорщиках» есть. Значит — вполне управляемые ребятки.
— Приветствую вас, господа, — двигаю к себе пачку газет. Это «Томские Ведомости», всю дорогу подшивку собирал. Очень уж любопытно было, до чего рискнут договориться эти неуемные «сепаратисты». Или, насколько отважен мой Павлуша Фризель. Он ведь, в мое отсутствие, за главного цензора в губернии оставался. Честно говоря — разочаровался. Не к чему оказалось придраться. Все, как говориться — благочинно. Ни громких разоблачений, ни призывов к чему-нибудь этакому. Пишут, правда, хорошо. Даже завидно. Молодой — явный талант. А Потанину больше научные трактаты даются. Сухо и информативно. Но, все равно — несравненно лучше, чем это могло бы получиться у меня.
— Здравия желаю, Ваше превосходительство, — это старший, конечно. Ядринцов чуточку улыбнулся и поклонился. Дерзит, парнишка. И бородка его… Он из купеческой семьи — бороду носить ему сам Бог велел, но и тут умудрился выпендриться. Растительность на подбородке выстрижена клинышком, по-французски.
— У нас не слишком много времени, потому позвольте сразу к делу…
— Мы никуда не торопимся, Ваше превосходительство, — двадцатилетний нигилист начинал меня раздражать. Делаю вид, словно не слышал его реплики. Говорю строго:
— Мне стало известно…
Делаю паузу. Смотрю на реакцию. Брови Потанина дрогнули, но в целом — молодец. Хорошо держится. Второй-то, было, заерзал на стуле, но глядя на первого, тоже замер.
— Что вы, господин Потанин, ходатайствовали о дозволении проведения в Томске лекций гм…
Третьей карточкой на столе была та, что посвящалась иркутскому мещанину Серафиму Серафимовичу Шашкову. Сын священнослужителя. Начинал учиться в семинарии, потом отправился постигать науки в столичный Университет. В 1863 году вернулся в Сибирь. Организовал частную школу, но не сошелся во мнениях с Красноярским губернским Директором Училищ, и учебное заведение было закрыто.
— Господина Шашкова. Верно?
— Точно так, Ваше превосходительство, — поклонился Потанин.
— Мы считаем, он прекрасно дополнит ваш петербургский доклад, Ваше превосходительство, — у Ядринцова и тут было собственное мнение. — Он весьма осведомлен в истории колонизации Сибири, и…
— Я полагаю, Серафим Серафимович уже в Томске? — я ни о чем не спрашивал эту парочку. И не намерен был терпеть развязность молодого всезнайки. — Конспекты его выступления должны быть завтра у меня. Вместе с автором.
Потанин снова кланяется, и тянется подкрутить лихой казачий ус, скрывая улыбку.
— Теперь, что касается вас, Григорий Николаевич. Его превосходительство, господин генерал-губернатор, просил меня найти вам применение, соответствующее вашим наклонностям. А потому извольте с началом навигации, вместе с переселенцами отправиться в село Кош-Агач. Я назначаю вас окружным начальником. Смените там князя Кострова. В Чуйской степи требуется чиновник вашего склада характера. И особенно ценно, что вы сотрудничаете с Императорским Русским Географическим Обществом. Там, знаете ли, граница. И места совершенно не исследованные. Бумаги на назначение и инструкции послезавтра получите в канцелярии общего правления.
— Вы же, — быстрый взгляд в карточку. — Николай Михайлович. Вы, кажется, ратуете за открытие Университета? Позвольте поинтересоваться — зачем он Сибири? Обратите внимание: я не спрашиваю — зачем он вам, или мне. Расскажите о том, какую, по вашему мнению, пользу нашему с вами краю он может принести?
— Открытие учебного заведения такого уровня непременно всколыхнуло бы общественную жизнь, — вспыхнул молодой публицист. Говорил легко, как по заранее написанному. Жаль только — все не то, что надо. — Образованное студенчество и профессура соберет около себя всех настоящих патриотов, радетелей за богатство и славу Сибирских земель…
— Вздор! — хлопнул я ладонью по столу. — Вздор и крамола! Забудьте, молодой человек эти речи, и никому больше не говорите. Даже близким друзьям и тем, кого считаете своими единомышленниками и соратниками. Эти ваши общественные идеи не к чести и славе Сибири приведут, а к каторге где-нибудь в тундре.
