Милица включила лампу. Тусклый желтый свет осветил угол комнаты, в котором спала женщина. В комнате был порядок, но не было уюта. Стена увешана фотографиями, все сплошь из молодости, среди которых виднеется фигура Ивы. На одной фотографии поход на гору Иман, где Милица наивно ждала взаимности от Петара. Но юноша в тот вечер зашел в палатку к Иве. Милица не простила и весь поход проходила со злобой, не радуясь ни ручьям, ни птицам, ни цветам.
На другой фотографии Ива, Петар и Милица у подножья памятника в Сутеске. Петар и Ива поженились и держатся вместе. Милица фальшиво улыбалась, когда у неё интересовались про любовь.
Иногда она отвечала строками Радичевича:
Петар, в отличие от Ивы, находил в строках подлинный смысл. Встречи с ним были редки, пока не исчезли вовсе. Ива продолжила дружбу, измену в подруге не замечала, но часто сетовала на возросшие заботы по дому.
Любила ли я кого-нибудь ещё, кроме него, спросила себя Милица. Наверное, нет.
Милица отправилась на кухню. Печь, стуженая и молчащая, покрытый скатертью стол, танцующая под ветром занавеска. Гнев возвращался с новой силой. Всё, что у меня есть, это печь да сдоба. Не прикрывает ли Ива свою месть богом? Правда ли она не ладит с рассудком? Вопросы, как каленое железо, больно трогали её сердце. Всё её внимание сосредоточилось на белой пачке фенобарбетала, лежавшей на полке вместе с рецептом от доктора Вуковича.
Вечер был испорчен тяжким случаем. На днях, когда Ива в очередной раз пришла покупать, Милица сказала нет и закрыла корзину.
Ива поначалу не поняла даже, что ей сделан отказ. А потом, когда блаженный ум женщины немного прояснился, она сконфузилась.
— Сходи в магазин да купи хлеба, а меня оставь в покое, пожалуйста, — Милица, скрестив на груди руки, смотрела в сторону идущей толпы. Праздношатающиеся туристы толкались и протискивались сквозь узкие улочки старого города, с наивностью снимая на камеру всё подряд.
Конфуз Ивы перешёл в немые слёзы. Как ребёнок, у которого отобрали игрушку, она отошла в сторону и заплакала. На следующий день она не пришла, и через день тоже.
А сегодня Милица прознала, что соседский мальчишка неспроста у неё стал отоваривался. Уши напряглись, заслышав «мне три простых булки». Мальчик дал ровно столько, сколько стоит, ни на цент больше. Продав ему, Милица прикрыла корзину и прошла за мальчиком метров сто, до бульвара с кипарисами. Ива обменялась с мальчиком рожком белоснежного мороженого. Её худые руки надломили сдобный хлеб, крошки полетели в разные стороны.
— Пи-пи-пиу, мои хорошие! Пи-пи-пиу, ешьте, твари божьи, вестники!
Милица подбежала, криком и ногами принялась гонять птиц: «Прочь, вон! Пошли отсюда! Брысь, вон!» Ива взмолилась, шла за разъяренной Милицей и просила не обижать крылатых.
— Прекрати! Я жду весточки от Петара!
— Да ты больная! Твой муж мертв вот уже восемь лет.
— Нет, он обещал мне прислать весточку голубем.
Хлесткая пощечина заставила Иву замолчать. Бросив всё, даже корзину, Милица убежала. Этим вечером зло, долго копившееся в глубинах сердца, поглотило её.
VIII
Утро следующего дня на удивление выдалось холодным. Кучевые облака спускались сверху на предгорье, солнце то и дело пропадало. Милица пекла большой каравай. Луки и Марко не было — старая пекарша не пожелала, чтобы они сегодня помогали ей в деле. Тесто, особо приготовленное, она поделила на две неравные части. В форму положен основной кусок, затем женщина приступила к формовке: из меньшего куска сплела косу, разложила цветки и листья, а в середине кондитерским ножом нарисовала фигуру голубя. Обмазка сделана взбитым яйцом.
Каравай испекся за полчаса. Милица упаковала его и вышла во двор. У двери она на секунду задумалась: стоит ли? Отогнав сомнение, женщина отправилась на городскую площадь.
Ива сидела на скамейке неподвижно, встретив Милицу блаженной улыбкой, словно ничего вчера не произошло. Милица вручила ей дар, против её Петара ничего не имела и желает ей исключительно крепкого счастья.
— Это мне? — по-детски улыбалась Ива, разглядывая каравай. Взгляд остановился на фигуре голубя в середине.
— Это птицам. Пусть Петар живет спокойно, — сказала Милица, прощаясь.
Иву грело изнутри: «Подарок подруги, это письмо от Петара, он хочет общения со мной!». Недолго думая, она разломила каравай и принялась по привычке кормить моментально слетевшихся голубей.
— Пи-пи-пиу, святые вы мои! Пи-пи-пиу, дети божьи, посланцы добрых вестей!
Птицы быстро поклевали крошки, а после упали намертво, усеяв всю площадь трупиками. У ног запаниковавшей Ивы сизенькие больше не ворковали, не курлыкали и не танцевали. «Пи-пи-пиу?», кричала Ива, бегая по площади.
— Пи-пи-пиу, твари божьи, что случилось? Почему вы так со мной? Да что же вы?
Голуби лежали неподвижно.
***
