Стажер тоже не понимал, как он умудрился испортить отношения с литературным пролетариатом, поскольку считал себя своим. «Я предлагаю не крамолу и не популизм. Видно же, что делают всё спустя рукава, отсюда много шлама и суррогата». Стажер часто задерживался после смены, обходил цеха, склады, проверял механизмы, фиксировал в уме увиденное. Дошло до того, что однажды со сторожевой вышки ему крикнули «Стой! Кто идет?» и ослепили белым лучом прожектора. Мгновенно слетелся рой красных и шипящих дронов, приготовившиеся закидать несчастного усыпляющими дротиками.
С того случая Верижникову запретили находиться на фабрике сверх положенного времени.
— Скажите, что мы сейчас делаем? — спросил он у Дурноглядова на третьем месяце стажерства. — Я читаю карту производства: русской классики тридцать процентов, философии пять процентов, эмульсии тридцать процентов, экстракт гордости двадцать процентов и истории тридцать один процент.
— И что?
— Но даже цифры не сходятся!
Дурноглядов поморщился.
— Издержки неизбежны. Вы переживаете из-за поставок, что ли? Не волнуйтесь, коллега, государство позаботилось обо всём.
— Можно работать и лучше. Для чего бардак?
Дурноглядов посмотрел на машину, в которой дробили литературную руду. Книги кромсали, обрывки шли по поточной ленте в пресс, оттуда пеллеты сбрасывались в вагонетку и шли по тоннелю в следующий цех.
— Вы, новички, все считаете себя гениями.
— Что? — удивился Верижников.
— Но вы не работали так долго, как мы, — продолжил главный литературный инженер. Гром от дробилки прекратился. Кто-то сверху крикнул «Не поставили исторические!». Дурноглядов ахнул, махнул рукой, вперил свои грустные глаза в стажера. — А я тут сорок лет, и ничего. Видите, здешние порядки установились давно, они действуют…
— И они неэффективны, — заметил Верижников.
— И что? Главное — результат. Вам разве в спецлитинституте об этом не говорили? С какой кафедры выпускаетесь?
— С кафедры мистизации нарративов.
— Ну вот. Мистизация — это не про правдивость. Это про результативность от воздействия колеблющихся социальных масс. В таком случае неважно, что проглотит читатель, ураганный боевик или любовный роман, намного важнее литературная формула, которую мы внедрим в его сознание.
Помолчали.
— А вы пробовали хоть раз? — спросил Дурноглядов, поглядев искоса на стажера. Верижников ответил, что нет.
— Почему? Если останетесь с нами, попробовать бы не помешало. За жидкой литературой будущее, знаете ли, — не став слушать ответ стажера, инженер цеха не спеша отправился к выходу.
Верижников соврал.
В детстве ему подарили дрон, простейший коптер без всяких девайсов, со строгим правилом не использовать на улице. На природу Верижниковы ездили редко — пришлось играться дома. Одним днем он исследовал все верхние поверхности шкафов, и наткнулся на стеклянную ампулу. Застрявшая в щелке, вся запылившаяся, её было сложно найти на ощупь. Вооружившись стремянкой, чтобы достать её, юный Верижников подцепил ногтем стекляшку, пальцами схватился за узкую часть и вытащил стекляшку на свет.
На ампуле красиво рисовалась надпись «Жидкая книга. Мстислав Радугин «Магический концепт будущего». Поначалу страшась от находки, Верижников всё же решился попробовать.
Горлышко ампулы легко надломилось, мальчик выпил всё без остатка. И тут же произошло невероятное. В голове понесло вьюгой, бросало в жар и холод, мысли сплетались в невообразимый и уродливый пучок, в котором не разобрать, что есть что. Разум подчинился на время рассказчику:
